Почти 15 лет

Лeв [19]

У него был свой день до.

Это был не крик и не щелбан, вместо кулачка. Это была крышка пианино, сброшенная на Ванины пальцы — последнее, что он сделал для младшего сына.

Был серьёзный разговор — касающийся, к слову, самого Вани и отношений между ребятами в команде (не наносят ли ему травмы именно они?) — а Ваня уселся за пианино и, перебивая их голоса, принялся наигрывать марш Шопена. Не останавливался, хотя Лев попросил несколько раз. Стоило ли из-за этого сбрасывать крышку на пальцы? Теперь уже кажется, что не стоило.

Теперь уже всё казалось ничего не стоящим: и музыка, и весь вчерашний разговор, и обидчики из футбольной команды. То, что вчера казалось проблемой, в которой нужно разобраться, сегодня превратилось в события будто бы из другой жизни.

А вот секунды до у Льва не было. Были только секунды во время.

Лев десять лет проработал в отделении реанимации и интенсивной терапии в областной больнице. За эти десять лет он проводил сердечно-легочную реанимацию ребёнку лишь однажды: восьмилетняя девочка потеряла сознание в коридоре. Она была посетительницей, вместе с мамой приехала к бабушке. Детское отделение реанимации находилось в другом корпусе, девочку отвезли в ближайшее — на этаж выше.

Тогда он не нервничал, действовал по протоколу, завел сердце с помощью дефибриллятора. Это могла быть «внезапная кардиальная смерть», но девочка продолжила жить. Позже оказалось, что у неё аномальное строение сердца — синдром Вольфа-Паркинсона-Уайта, но это уже его не касалось и после он о девочке не вспоминал.

А оказавшись на поле перед Ваней — вспомнил. Главным образом потому, что вся его врачебная уверенность куда-то улетучилась, он нервозно соображал, что ему делать: он же ничего не умеет, он никогда не делал таких манипуляций с людьми. И это правда: таких — на траве, вместо реанимационной палаты, руками, вместо дефибриллятора — не делал ни с кем, кроме манекенов в учебных комнатах университета.

Он копался в собственной памяти:

Непрямой массаж сердца ребёнку — одной или двумя руками? Если двумя — я его не сломаю? А вдруг одной будет недостаточно, и он не выживет? Сколько нажатий? Взрослому — 100–200. А ребёнку? Вдруг будет слишком много? А если меньше, будет слишком мало…

Сомнения возникали одно за другим, но он уже действовал: как думал, как вспоминал, как чувствовал. Через его руки прошли тысячи пациентов, но теперь, когда на траве лежал самый важный в его жизни, десятилетний опыт и натренированная нервная система пошли к черту, оставив его один на один с растерянностью.

Потом, когда он приедет в больницу, врачи скажут ему, что он вообще-то молодец. Что если бы не Лев, Ваня мог бы и не продержаться эти несколько минут до приезда скорой — они бы его просто не завели. Он понимал: в этом есть правда. Массаж редко восстанавливает сердечную деятельность, но он разгоняет кровь к мозгу и сердцу, отодвигая процесс омертвения тканей. Может быть, он и правда сделал многое.

Но он сделал недостаточно.

Девочка, которую он спас пять лет назад, перенесла клиническую смерть, открыла глаза в тот же день и спросила, где мама. А его сын не открыл глаза, он впал в кому. И Лев не мог думать о том, что сделал достаточно для того, чтоб Ваня не умер. Так не бывает: он не может позволить себя быть достаточным в таком мизере, ему нужно быть достаточным для того, чтобы Ваня жил, и не вегетативно, а по-настоящему: открывал глаза и спрашивал, где Слава.

Льву думалось, что, если бы так и было, Ваня обязательно бы спросил про Славу. Не про него.

Он приехал в больницу вечером — для того, чтобы забрать Славу, но когда позвонил ему с парковки, тот спросил:

— Ты что, даже не зайдешь?

Было ясно, какой ответ считается неправильным. Поэтому сказал:

— Сейчас поднимусь.

Пока он шагал до главного входа, то думал, что дело в Ване — он не хочет идти, потому что не хочет его таким видеть. Но когда он прошел через раздвижные двери, стало ясно: дело в больнице. Он не хотел видеть больницу.

Не хотел проходить через двери реанимации — почти такие же, как в областной больнице — и не хотел бесконечно сравнивать одно с другим: как было в России и как всё устроено здесь. Не хотел видеть людей, у которых есть право носить белые халаты, и постоянно вспоминать, что у него такого права нет. В конце концов, ему было обидно, даже оскорбительно, что какой-то доктор Тонг разговаривает с ним тоном, словно Лев несмышленый ребёнок: упрощает, объясняет, смягчает информацию. Лев десятки раз повторил: «Я врач», а тот: «Да-да, конечно…», и опять: «…если удар пришёлся на височную долю, а там у нас находится зона слуха…». Лев кипел, ему хотелось заорать на него: «Я знаю! Я знаю! Я знаю!!! Заткнись, сраный китаец!».

Когда он ушёл, Лев повернулся к Славе:

— Он держит меня за идиота что ли?

— Забей.

— Он разговаривает со мной, как…

— Это сейчас неважно, — перебил Слава. — Побудь с Ваней.

Он сел на скамейку в коридоре, и Лев удивился:

— Ты не пройдёшь в палату?

— Я там весь день провёл. А ты… Может, ты хочешь побыть с ним один…

— Да не то чтобы.

— …поговорить, — добавил Слава.

Лев хмыкнул:

— Вряд ли он мне ответит.

— Он тебя слышит.

— Это не доказано.

Лев встречал таких романтиков среди коллег: «Говорите с ним, он обязательно вас услышит», но сам таким не был, а через пару лет работы и у большинства романтиков отваливалась романтичность — с ней долго не протянешь.

Сделав над собой усилие, он зашёл в палату, решив, что просто переждёт. Если для того, чтобы быть хорошим отцом в глазах Славы, он должен торчать над кроватью ребёнка в коме — он это сделает. Но для себя лично Лев не находил в этом никакого смысла.

Он прекрасно понимал ситуацию: Вани здесь нет. Ни в каком виде. Он их не слышит, а если брать за руку — не чувствует. Люди просто поддаются самообману — все люди: и родственники пациентов, и сами пациенты, которые, приходя в себя, начинают рассказывать какие-то байки. Лев за десять лет их столько наслушался, что в пору книги писать: от типичных рассказов про свет в конце туннеля до религиозного бреда в лице Иисуса, зовущего на небеса. И что теперь, во всё это он должен поверить?

Он сел на круглый табурет рядом с Ваниной постелью — боком, так, чтобы не смотреть на сына, а то от этих трубок из носа Льву становилось не по себе — он привык видеть Ваню без них. Глянул на настенные часы и решил: пятнадцать минут. Ровно столько он просидит здесь, прежде чем вернуться к Славе и заверить, что он «побыл с сыном».

Время пошло.

Первую минуту он покачивался на табурете в такт пиканью кардиомонитора. Потом надоело, он вытащил телефон, нашёл фотографию заключения (Слава прислал) и начал вчитываться: «Закрытая черепно-мозговая травма. Ушиб головного мозга тяжелой степени без сдавления. Контузионный очаг в височной доле». Лев с сочувствием глянул на Ваню: похоже, с музыкой будет покончено. Он бодрился, пытаясь шутить сам с собой: зря везли дурацкое пианино, а он же говорил…

Больше всего на свете Льву в тот момент хотелось быть по другую сторону. Быть на месте доктора Тонга. Он представлял, что, случись такое в России, он бы точно сейчас не сидел на табурете. Он бы распорядился, чтобы Ваню разместили в его отделении, и плевать ему, что оно не детское, раз он так сказал — пускай так и делают, а Ольга, она главврач, только бы поддержала. Он бы заходил в Ванину палату сколько угодно раз (даром, что не «близкий родственник»), и лично бы контролировал состояние, лечение, назначения — ничего бы не прошло мимо. И ему бы не приходилось ждать, пока какой-то доктор Тонг, сраный китайский реаниматолог с Алиэкспресса, соизволит сообщить о Ванином состоянии. Он ненавидел беспомощность и не умел с нею мириться, а в Канаде она преследовала его повсюду, куда ни плюнь. Он хотел контроля. Над всем.

Он снова посмотрел на часы. Прошло пять минут.

Резким движением поднявшись с табурета, он прошёл к двери, распахнул её и сказал:

— Слава, я так не могу.

Он нахмурился — скорее растерянно, чем строго:

— Что… не можешь?

— Не могу сидеть и ничего не делать, — он шагнул вперед, закрывая за собой дверь Ваниной палаты.

— Выбор у нас небольшой, — заметил Слава, поднимаясь со скамейки.

— Это у тебя… небольшой. А я… Вообще-то это моя работа.

Прозвучало, словно доктор Тонг отобрал у него работу, но именно так Лев себя и чувствовал. В любой ситуации он всегда лечил своих детей. Всегда. Кроме Микиной психиатрии — там уж пусть сами разбираются, а он только таблетки может помочь выпить.

Слава непонимающе смотрел на него.

— И что ты предлагаешь-то?

— Ничего, — беспомощно ответил Лев.

Вот опять — беспомощно! Но он же правда ничего не может…

— Просто это… это не для меня, — с новой силой повторил он. — Это ты можешь… ходить сюда, разговаривать. Я не против, тебе, наверное, от этого легче. Но мне — нет. Это не мой способ. Я не могу с ним разговаривать, я должен что-то делать, чтобы ему стало лучше. Не разговаривать. Не высиживать здесь время.

Слава смотрел на него с неподдельным сочувствием и Льву даже показалось, что это первый момент в Канаде, когда они друг друга услышали.

— И что делать? — спросил он.

— Не знаю! — жалко, даже жалобно повторил Лев. — Я посмотрел, что он назначает, я даже не понимаю, что это такое, у нас таких препаратов нет. Приходится всё гуглить, чтобы разобраться, и я не могу с ним об этом разговаривать, не могу говорить, что с чем-то не согласен, я же здесь никто…

Он почувствовал тепло на щеках: это Слава положил на них свои ладони. От неожиданности Лев умолк, ощущая, как тепло от любимых рук растекается по всему телу. Слава заглянул в его глаза и проговорил:

— Тише, тише… Нужно успокоиться.

— Я спокоен, — не очень спокойно ответил он.

Слава покачал головой:

— Нет. Но это нормально.

Он поднялся на носочки и прошептал Льву на ухо:

— Давай сегодня плакать, сколько хочется, а с завтрашнего дня верить в лучшее?

Лев подумал: где-то он уже это слышал, и кивнул.

Они обнялись, Лев обхватил Славу за плечи, Слава Льва — за талию, но у того уже не осталось сил думать и подсчитывать, когда они делали так в последний раз. Ясно, что чертовски давно. И ясно, что сейчас нужно было отбросить все обиды и просто сделать это, потому что они стоят перед реанимационной палатой своего ребёнка.

Спустя целую минуту, Слава первым разорвал объятие и сказал:

— Поехали к Мики.

У Льва отчего-то сел голос, и он перешёл на шепот:

— Поехали.

Слава сел за руль, Лев — рядом, на пассажирское кресло. Когда Слава выруливал с парковки, Лев заметил указатель: «Онкологическое отделение», и его посетило неожиданное узнавание: Юля. Ту фразу — сегодня плакать, а завтра верить в лучшее — он сказал однажды Славе про Юлю.

Неужели Слава запомнил её на всю жизнь?