Почти 15 лет

Слaвa [конец]

Слава чувствовал себя, как перед экзаменом: пустой, вытянутый коридор, тусклый свет офисных светильников, отбрасывающих жёлтые пятна на стены, и едва различимый гул голосов, доносящийся из-за множества дверей. Эта атмосфера напомнила ему колледж во время сессий — те же напряжённые лица, те же нервные взгляды, те же ожидания. Но здесь, в бизнес-центре, не хватало запаха краски, нервозно пробегающих вдоль окон студентов, которым срочно нужна пастель или карандаш 12В. Здесь всё было стерильно, холодно и отстранённо.

Слава слышал, как в ближайшем кабинете задвигались стулья, раздались шаги по скрипучему паркету, и на мгновение ему показалось, что вот-вот из-за двери выйдет кто-то с просьбой — точилка, клячка, что-то простое, что можно легко дать и забыть. Но вместо этого появился Мики. Он вышел, всхлипывая, его глаза были красными, а лицо — бледным, словно он только что пережил что-то, что вывернуло его наизнанку.

Сегодня утром сын попросил поехать с ним к психотерапевту и подождать в коридоре. Сказал, что предстоит сложный разговор, и он не хочет добираться после него один. Слава согласился, конечно, согласился, хотя внутри всё сжалось в комок. Он сидел на жёстком стуле в коридоре, стараясь не вслушиваться в глухие голоса за стенкой, и держал в руках потрёпанный томик «Зова предков» Лондона. Книга была открыта на первой странице, но слова словно расплывались перед глазами. Он перечитывал одни и те же строчки снова и снова, но дальше не продвигался — мысли путались, сердце билось где-то в горле, а в ушах стоял навязчивый шум тревоги. Он нервничал.

Когда дверь кабинета наконец открылась, и Мики вышел, Слава сразу понял — что-то произошло. Лицо сына было бледным, глаза красными, а рукава серого худи влажными от слёз. Слава встал, неуверенно шагнул вперёд и спросил:

— Ты… ты как?

Вопрос прозвучал глупо, он сам это понял сразу же. Видел же — как.

Мики смахнул слёзы рукавом, не глядя на отца, и тихо произнёс:

— Говорили про Артура.

Слава замер. Он не ожидал, что сын назовёт причину слёз. Догадывался, конечно, какая тема могла так повлиять, но был уверен, что Мики не решится это с ним обсуждать. Похоже, ошибался.

— Молодец, что осмелился на такой разговор, — искренне сказал Слава, хотя голос его дрогнул.

— Будто у меня был выбор, — буркнул Мики, но в его голосе не было злости, только усталость.

Слава грустно улыбнулся. Он знал, что выбор есть. О насилии можно молчать десятилетиями, и он сам был тому примером. Можно прятать боль глубоко внутри, притворяться, что её нет, что всё в порядке. Но Мики выбрал другое. Он решил говорить. И это было важно.

— Разрешишь себя обнять? — мягко спросил он.

Мики кивнул, и Слава обхватил его, подставляя плечо под лохматую голову. Он заметил, как Мики пришлось чуть согнуться, чтобы коснуться лбом его плеча, и его обдало тревогой: какой он высокий. Зимой они были одного роста, а спустя несколько месяцев Мики его обогнал — наверное, даже не заметно для стороннего взгляда, но Слава чувствовал, как становится неудобно от Микиных размеров. Больше не уместишь в объятиях, не возьмёшь на руки, не утешишь на коленках. И даже не потому, что большой и высокий, а потому что: «Я уже взрослый».

Хотя, может, ещё не настолько. В такси Слава держал Мики за руку, поглаживая ладонью, и тот не возражал.

— Как себя чувствуешь? Ну, я имею в виду… — он замялся, не зная, как сказать: «В связи с биполярным расстройством». Не будет ли это грубо? Не ранит ли?

Мики его понял, дёрнул плечом:

— Нормально.

Слава не стал спрашивать, пьёт ли сын таблетки, чтобы не показывать своего сомнения в этом. Он знал, что Мики может воспринять это как недоверие, а сейчас ему нужна была поддержка, а не контроль.

— Со временем всё станет не таким острым, — пообещал он, хотя сам не был уверен, насколько это правда. Но он хотел верить, что боль, которая сейчас разрывает Мики изнутри, когда-нибудь станет тише.

— Что? — переспросил Мики, слегка отстранившись и глядя на отца с недоумением. — Мои беды с башкой?

— Всё, — повторил Слава, сжимая его руку чуть сильнее. — Всё станет легче.

Он не знал, прав ли он, но хотел, чтобы эти слова стали для сына чем-то вроде якоря — чем-то, за что можно держаться, когда кажется, что вокруг только шторм.

Мики вздохнул, вдруг меняя тему:

— О каком доме папа говорил в ресторане?

— М-м-м? — Слава сделал вид, что не понял.

На самом деле, он просто не придумал, как поговорить об этом с детьми. Ни со старшим, ни с младшим. Мысль о том, чтобы поднять эту тему, вызывала у него тревогу. Он боялся, что Мики воспримет это как предательство, как попытку сбежать от проблем, а не как поиск лучшего будущего для всей семьи.

— Звучало так, будто ваше путешествие ещё не окончено, — пояснил Мики, глядя на отца с лёгким подозрением.

На их второй свадьбе — где не было кавказских танцев, потому что Слава забросил репетиции во время восстановительного периода Льва, — они проговорились об эмиграции. Лев сказал, что звучал иносказательно и неоднозначно, Слава же считал, что Мики зацепится за эту фразу — «наш дом, даже если он будет не в России» — и распереживается. Но говорил об этом без претензий: речь, которую озвучил Лев, того стоила.

— Да, мы думаем о переезде, — признал Слава. — Но в другую страну.

— В какую? — напряженно спросил Мики, убирая свою руку из Славиной руки.

— Ну… мы думаем об одной, — он торопился сгладить углы: — Но ты уже взрослый, если не захочешь уезжать, можешь остаться здесь. Это всё равно не в ближайшее время, может, через год или даже позднее.

Мики был нетерпелив и, казалось, прослушал все увещевания:

— Так что за страна?

Пришлось признаваться:

— Украина.

Он фыркнул:

— Что? Что за странный выбор?

— Продиктованный, в основном, сменяемостью власти, географическим положением, и тем, что там тоже живут русские — пояснил Слава. — Я могу получить там гражданство за пару месяцев. А там… Ну, рядом Европа, упрощённое перемещение, и поэтому ближе до демократии и свобод. Лев сможет работать там, не переучиваясь.

— Там нет… — Мики покосился на водителя и сказал одними губами: «гей-браков».

Славу же мало волновало, что о них подумает мужчина, лицо которого он забудет сразу же, как выйдет из машины. Потому отвечал прямо:

— Я знаю. Но там, где они есть, Лев потеряет работу, а он к этому не готов. Это компромисс.

— Странный компромисс.

— На Украине каждый год проводят прайды.

— И каждый год участников бьют.

Слава почувствовал раздражение на сыновий скепсис.

— А что ты хотел? Равные права не падают с неба, они выгрызаются.

— Ладно, — бесцветно откликнулся Мики, отворачиваясь в окну. Его лицо было непроницаемым, но Слава знал, что за этой маской скрывается буря эмоций.

Пришлось напомнить ему:

— Ты можешь не ехать.

Было больно такое предлагать, Слава не представлял, какой будет жизнь без малыша Мики. Ощущение, что он был рядом всегда, и должен быть дальше, пусть не в одном доме, но в какой-то ближайшей зоне доступа. Если они будут на Украине, а он в Сибири… Слава сомневался. Ещё и потому, что знал, как теперь не просто перемещаться между этими странами — в любую сторону.

Но Мики правда был взрослым, и имел право на самостоятельное решение, пускай больше всего на свете и хотелось заставить его уехать.

Таксист напоследок сказал им: «На Украине сейчас делать нечего, все трезвомысящие люди оттуда бегут, у меня дочка там, тоже хочет уехать», и Слава улыбнулся ему из вежливости. На сердце стало тоскливо, и поневоле вспомнился анекдот про «А дайте другой глобус».

Есть ли вообще в этом мире страна, где им будет хорошо?..

— Просто знай, что можешь поменять гражданство, если захочешь, — напомнил Слава, выходя из машины. — Не так уж это и трудно.

Мики покачал головой, звонко закрывая дверцу:

— Вопрос в том, зачем мне это…

Слава, хлопнув сына по плечу, сказал, обходя машину:

— Ну, ты подумай. Времени полно.

— Подумаю, — едва слышно откликнулся Мики.

Но ему не нужно было ничего говорить — Слава знал, каким будет ответ. Он помнил, что говорил Мики — «мой язык, моя культура, моя страна» — и если сын не лукавил (а как же хотелось списать это на подростковый максимализм), он не поедет за ними. Слава понимал это с такой же ясностью, с какой знал о самом себе: он не останется здесь.

Поднявшись домой, они разошлись по разным комнатам, и Слава, прильнув ко Льву в спальне, устало опустил голову ему на грудь. Молчал, но тот правильно услышал его молчание.

— Поговорили? — догадался он, проводя рукой по спине Славы, как будто пытаясь снять с него груз пережитого дня.

— Да, — тихо ответил Слава, чувствуя, как слова застревают в горле.

— И что?

— Думаю, нет.

Лев вздохнул, переворачиваясь на бок и забирая Славу в свои объятия. Его руки были тёплыми и надёжными, как всегда, но сегодня они казались особенно важными — как якорь, удерживающий Славу от того, чтобы утонуть в своих мыслях.

— Наш мальчик вырос, — просто сказал Лев, и в его голосе звучала смесь гордости и грусти. — Придётся его отпустить.

Слава прикрыл глаза, удерживая в них слёзы. Он вдруг подумал, что предпочёл бы растить Мики до двадцати пяти и раздражаться на присутствие ещё одного взрослого человека в квартире, чем разрешить ему остаться в другой стране через год или даже два. Раннее взросление может дорого обойтись — ему ли этого не знать.

Но Мики ведь будет другой? Он будет проживать свою обыкновенную молодость, учиться в университете, заводить друзей, тусоваться до утра — если захочет, — и уж точно не станет ничьим отцом к двадцати. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо… Да?

Ему хотелось без перерыва спрашивать об этом Льва, но он знал, что супруг думает об этом с не меньшей тревогой, чем он сам. Это их первый взрослый. Будет ещё второй.

Как же быстро кончается детство.

Слава прижался ближе ко Льву, чувствуя, как его дыхание становится глубже, спокойнее. Он знал, что завтра снова придётся быть сильным, снова говорить с Мики, снова искать слова, которые помогут, а не ранят.

Но сейчас он просто хотел быть здесь, в этих объятиях, где всё ещё казалось, что время можно остановить, что детство не кончится, что они всегда будут вместе…