Порочный. Скандальный роман

Глава 24

Аврора

— Ты что кричишь на меня, женщина?! — изумляется.

— Ты во мне старуху, что ли, увидел?!

— Какую старуху! О чем ты!

— Женщиной обзываешь!

— Дурная, это не обзывательство. Это… Наоборот! — сверкает темными глазищами, вот-вот живьем спалит. — Я тебя, глупая, женщиной своей назвал. Это почетно!

— Вот как?! Почетно? Не видно, что ты ко мне с почетом и уважением. Только грязи наговорил, с претензиями ввалился.

Рахман взбешенно делает шаг влево-шаг вправо. Коридор вдруг становится крошечным с этим взбешенным зверем, запертым в клетку.

— Может быть, и с претензиями! — соглашается. — Право имею. Бесит, что мою женщину прыщ какой-то смазливый подвозит! Такси возьми… Женское! Есть такие!

— Чего?!

— Я же сказал. Со мной будешь. Значит…

— Значит, нужно распрощаться со всей моей жизнью и стать для тебя только мокрой куночкой?! И все?! У меня вообще-то есть дело всей моей жизни, и я…

— Да что я с тобой разговариваю! Сюда иди, ненормальная. Орешь…

Схватив меня в охапку, под задницей, Рахман сажает на комод, стискивает лицо ладонями и алчно целует, будто наказывает. Мой рот в шоке от его зубов, языка, наглых движений и горячих укусов…

— Ай-яй-яй… — всхлипываю, пытаясь оттолкнуть.

Еще крепче в себя вжимает.

— Вот именно, ай-яй-яй, какая ты… горячая, вкусная, сочная девочка. Только моей чтоб была. Никаких подвез-покатал. Села-дала. В курсе? Не говори, будто не так! Ты не знаешь, что у них в башке, а я…

— Ты как будто знаешь?

— Сам такой же. Знаю… Знаю! Не перебивай.

— Не все озабоченные. Не все…

— Для меня — все.

— И сам.

— И я такой же! — серьезно в глаза мои смотрит.

Снова целует.

Глубоко, напористо, с чувством.

Теперь уже гладит меня по затылку, глубоко в мой рот толкается, все-таки наказывая.

Второй ладонью шарит по телу, сжимает грудь, попку, талию, снова попка.

— Вах, какая… Моя девочка… Сочная?

Опять лезет мне под штаны, в трусики.

— Дашь? Уже можно? Как ощущения?

— Я не знаю! Не знаю, не проверяла, блин!

— Точно?

Ой, дурак…

— Я сам проверю.

Взвалив меня на плечо, тащит в спальню, быстро опустив, стягивает штаны с трусами и разводит ноги в стороны.

— После поцелуя блестишь, — хмыкает. — Нравится, значит…

Довольно на меня смотрит.

— Эй, а ты так и будешь? В верхней одежде? В ботинках?!

— А?

— Ты в верхней одежде, — напоминаю.

— Считай, что их уже нет.

Рахман быстро бросает одежду на пол, раскидывает ботинки.

— А цветы — кому?

— Тебе, злюка вертлявая. Тебе. Все тебе… — нетерпеливо накрывает своим большим телом, целуя. — Я в тебя войду… Снова своей сделаю.

— Снова?

— Кажется, ты за эти дни уже забыла, кому принадлежишь. Почаще напоминать надо! — ворчит и нетерпеливо снимает с меня верхнюю одежду.

— Нет, стой! Так нельзя.

— Что? — почти взвыл.

— Нельзя. Ты меня обозвал гулящей, обидел. Кучу гадостей наговорил. И теперь вот так просто трахнуть хочешь?! — спрашиваю.

— Э-э-э…

Рахман застывает, даже затылок лапой волосатой поскреб, задумавшись.

— Я с цветами пришел. Готовился. Я сразу к тебе прилетел!

— Не видела я никакие цветы, — отворачиваю нос в сторону. — Видела только мужика, который орал и обидел меня, посчитав за девку, которая перед каждым готова ноги раздвинуть! Если у меня плохие условия, это еще ничего не значит, понял! Я наоборот… Наоборот, из всего этого дерьма подняться хочу. И мне противно! Противно, что ты вот так… как шлюху вонючую, чуть не трахнул против моей воли. Там. В коридоре. Вот так.

Подтягиваю на себя смятое покрывало.

Рахман садится, снова ко мне тянется.

— Иди сюда, глупышка. Я не так к тебе. Совсем…

— Нет, так. Только слова другие говоришь, а действия — такие! — упрямлюсь.

— Все от ревности. Или, думаешь, я буду ровно смотреть, как ты другим… улыбаешься?

— Не знаю. Не можешь смотреть ровно, значит, вообще… смотреть на меня не надо.

— Да как ты не понимаешь! Ровно смотрит тот, кому похуй, что его женщину… могут увести. Это не про меня.

Застываем. Я тяжело дышу, Рахман вообще сейчас взорвется. Точно сдетонирует.

И я не знаю, как с этим мужиком справиться.

— Не смотри на меня так. У меня от тебя… мурашки по коже. Я тебя боюсь, — поежилась. — Дай одеться. И сам… тоже… оденься.

Так-то он успел стянуть верхнюю кофту с высоким воротником и майку, остался только в джинсах с трусами. Причем джинсы смотрятся так, словно дико малы в ширинке. Вот-вот порвутся на причинном месте.

— Ладно. Оденься, если так хочешь, — ворчит, отступая.

— Выйдешь?

— Что?

— Выйди, Рахман. Так надо. Пожалуйста…

Вот точно мамонт: выходит, задевая свои же разбросанные ботинки и вещи. Но выходит. У-у-уффф… Я падаю на подушки, обессиленная. Надо одеться. Выйти к нему. Может быть, догадается подарить цветы? Или сунет, как попало? А может быть, вообще уже свалил?! Сгреб вещи в охапку и свалил. К девчонке посговорчивее.

И так обидно от этих мыслей становится, так ревностно, что хочется выбежать и сказать: «Постой! Я передумала…»

Но я ничего из этого не делаю. Вытираюсь салфетками, потому что его поцелуи сделали меня мокрой, выбираю одежду из того немногого, что есть, выхожу переодетой в футболку и лосины.

Выхожу и замираю, готовая увидеть, что Рахмана нет и что уже завтра он попросит меня съехать из этой крутой хаты…

— У тебя совсем ничего поесть нет? — доносится его голос из кухни.

Шаг ускоряется, на кухню я уже влетаю, едва сдерживая улыбку.

Озадаченный Рахман стоит возле холодильника и разглядывает его пустое нутро так, словно продукты вдруг стали невидимками, и он пытается их отыскать.

— Что? Ах, поесть. Нет, прости. Я в столовке вчера перекусила, а сегодня еще не успела.

— Голодной весь день сидела? — уточняет.

— У меня с утра универ, потом куча заданий. Плюс танцы. Мне тупо некогда было вернуться и купить что-то.

Опускаю подробности, что и почти не на что.

— А если честно? — спрашивает.

— Я почти все потратила. На проезд деньги оставшиеся распределила, и на перекус в столовой. В бизнес-столовой возле универа нормальные харчи, и почти всегда акция после четырех на оставшиеся обеды. Я планировала дотянуть до стипендии пару недель, потом стало бы полегче.

— Непорядок. Тебе не нужно ничего тянуть. Правда, что ли, за студию заплатила? — смотрит с удивлением. — Решила остаться голодной, но заплатила за студию?

— Это важное.

— Вай, дурная моя, — вздыхает так по-смешному. — Садись, сейчас все организую.

Ну что ж… Пусть организует, если хочет. Я посмотрю…

Забираюсь на высокий барный стул. Рахман выходит и чинно возвращается с букетом.

— Это тебе, красивая. Как-то не туда понесло в начале. Прости. Примешь?