Порочный. Скандальный роман

Глава 42

Аврора

Я снова в подвешенном состоянии, в полном неведении!

В абсолютном…

Этот сухой разговор и колючее: «Я потом тебе наберу. Поговорим».

Коротко и без эмоций.

Мне рыдать хочется, и я от души рыдаю, потому что этот скупой и жестокий мужчина — не мой Рахман. Мой не такой. Мой… Мой бы каждую мою ранку баюкал и целовал, снимал слезки с глаз, отвлекал от переживаний. С моим Рахманом я бы оттаяла и даже улыбнулась, что ничего страшного не случилось.

А этот — чужой. Моего — украли.

Она

украла…

Стоило Амире только появиться на горизонте, как снова — она — во главе всего. Во главе всех его жизненных интересов и чаяний.

Она — как сосуд бездонный, в который он льет без конца свое внимание, любовь, заботу. Льет, льет, а ей все мало. Она все выжирает до такой степени, что у Рахмана даже пары добрых слов не нашлось для меня, для «его девочки».

И что это за ремарка про Амиру, мол, она едва под колеса машины не угодила?

Мне так обидно…

В прошлый раз и в половину не было так обидно!

Он просто сказал «не звони». Тогда казалось, будто мой мир перевернулся.

Однако понимаю, что тогда мир и не переворачивался, лишь колыхнулся едва заметно. Вот сейчас тряхнуло хорошенько…

И, самое паршивое, нет у меня никаких гарантий, чем все это обернется.

Ни одной чертовой гарантии!

Просыпаюсь от зудящего жужжания где-то под головой.

Глаза слипаются. Тру их кулаками, с трудом различия надпись «МОЙ» на разбитом экране телефона.

Дежавю.

Ситуация почти один в один с той, что была. Только в тот раз у нас было огненно, жарко, когда Рахман посреди ночи позвонил.

Но сейчас…

Я даже не знаю, у меня сердце прихватывает… пронзительно так, булавкой.

Я и не рада его позднему звонку.

Липкий страх покрывает тело.

Я не хочу отвечать.

Может быть, сделать вид, что не слышала его звонок? Оттянуть?

А есть ли смысл?

Я ведь до утра промучаюсь, до самого утра… Не усну!

Все равно потом не усну, буду гадать и накручивать себя.

Сейчас мне страшно, но, если не отвечу, будет в миллионы раз страшнее…

— Алло, — выдыхаю тихо, сев на кровати с бешено колотящимся сердцем.

— Как ты?

— Я в больнице. Я в больнице, Рахман. Амира прилетела, когда я была в ванной, и бросилась на меня с костылем. У меня снова нога… не знаю… Три дня покоя. Потом обследуют. Она…

— Аврора, — обрывает Рахман. — Послушай. Я не зря никогда не демонстрировал отношения с женщинами перед дочкой. Она рано без мамы осталась, а потом ею начал заниматься я, не самый лучший в мире отец. Но мама у нее была золотая… Амира ее потерю переживала очень сильно. Ты даже представить себе не можешь, как она горевала, убивалась, как тяжело мне было ее выходить. Я дал обещание ей, что другой мамы не появится.

— Я и не претендую! Ты что несешь такое?! — не выдерживаю.

— Попросил же. Не перебивай! — нагнетает голосом. — Амира мне все рассказала. Поняла, что у меня роман с кем-то, хотела узнать, с кем. Разумеется, она была в шоке. Вот только дальше все расходится, Аврора. Амира говорит, что ты ее сама высмеяла и начала выгонять из квартиры, она была вынуждена защищаться.

— Она врет. Врет, Рахман! Ты в ванную зайди. Зайди в ванную комнату, она там зеркало покрошила. Костылем. Я едва увернулась, она мне полголовы снести могла.

— Не могла. Это же Амира. Она и мухи не обидит. Не могла даже свежезарезанную курицу ощипать, мутило. Нет, не могла она.

— А кто тогда зеркало разбил?! Кто?!

— Аврора, — вздыхает Рахман. — Я… Ты мне очень…

Глотает слова. Путается.

Не договаривает.

Значит, и не скажет ничего хорошего.

— Я бы хотел тебе верить. Но спросил у соседки, и она сказала, что слышала, как ты кричишь на Амиру, вышвыриваешь ее из квартиры и грозишься убить. Дочь бежала сломя голову и едва не попала… под колеса моей машины. Я ее в таком состоянии ее давно не видел. Мы будто снова вернулись в то время, когда я лишь чудом свою девочку уберег. Она… дочь моя.

Моя дочь.

— Ясно, — шелестит голос. — То есть, по-твоему… По-твоему, я сама расколотила зеркало, сама себе ногу повредила и о том, что меня за город вывезут братья и раком выебут… тоже кричала я, да?!

— Амира такого слова никогда не произнесет, — отвечает уверенно. — Аврор, не сгущай краски.

— Значит, все? — кривлю губы. — Быстро же ты… сдулся, Рахман.

— Не говори со мной таким тоном, Аврора! — нагнетает. — Мою дочь накачали снотворным, она так горько рыдала. Ей теперь покой нужен. Покой и уход…

— Ухаживай, — отвечаю вяло. — Со мной что? Съехать? Ок, без вопросов. Как только из больницы выпишут, съеду.

— Куда ты съедешь? — злится. — Куда? Тебе идти некуда.

— Спасибо, что напомнил. Иначе бы я и не запомнила, что завишу во всем от твоей милости, а милость у тебя… ветреная.

— Так. Последний раз говорю. Помолчи. Я сейчас… в щепки. В щепки просто разъебан! Ты в больнице? Под присмотром? Вот и хорошо. Там и будь… Потом… — тяжело вздыхает. — О нашем романе стало известно. Я подумаю, как это уладить. Но…

— Но?

По моему лицу без остановки текут слезы. Я просто не знаю, как их остановить. Это горный ручеек, капли свисают с подбородка, разбиваясь о колени.

— Но ты должна извиниться перед Амирой за все некрасивые слова.

Удар в спину ножом.

Я это только так и ощущаю.

Я к нему — со всей душой, а он мне — ножом в спину.

Может быть, послышалось?

— Что-что ты сказал?

— Ты должна извиниться. Перед Амирой. За все нехорошие слова. Пока к ней нельзя. Скажу, когда ее состояние улучшится. Тогда и…

— Тогда и извинюсь? Ты этого хочешь? — спрашиваю с тоской.

Он хочет меня кинуть через колено и хрустнуть хребтом, что есть сил, а потом показать дочери. Принести в жертву ее эгоизму.

— Дочь я люблю всем сердцем, но и ты мне дорога. Я не хочу заканчивать наши отношения.

— Правда, не хочешь? А почему… Почему ни разу не назвал ни Рори, ни своей девочкой? — усмехаюсь.

— Потому что, блять… Я, как отец, защитить должен дочь! От любой угрозы. От любой, слышишь… А тут ты… И меня просто на щепки разносит! — рычит. — Как так, скажи?!

— Все очень просто. Я дрянь. Ты это, наверное, хотел услышать? И всегда ждал…

— Брось на себя наговаривать!

— Нет, не наговариваю. Я все про себя знаю. Но именно ты обо мне плохо подумал!

— Потому что дочь не может соврать отцу! Потому что она именем Аллаха мне поклялась.

— И я тебе Богом, Господом своим, Сущим на небесах… Клянусь, что она на меня напала!

В ответ — ни слова.

— Или что… имя Бога моей веры не так весомо для тебя звучит?!

— Аврора. Не начинай. Я никогда… Никогда ставки на эти различия между нами не делал. Ни-ког-да! Соседка… тоже на тебя указала, Аврора. Божий одуванчик…

— Этот божий одуванчик отравил кошку соседей, что живут этажом выше, просто потому что их кошка накакала в подъезде, на нашей площадке. Накакала, но хозяева были на работе, а не дома, не могли убрать вовремя какашки. Ты не тем людям веришь, Рахман. Спроси за эту соседку. У всех спроси… Сука старая, людей ненавидит.

— Я не стану, блять, бегать и о каких-то какашках спрашивать. Поняла?!

— Конечно. Я все поняла. И все будет по-твоему.

— Вот и славно. Я… Я позвоню тебе, окей? И как новости будут… по лечению… сообщи.

Сбрасывает звонок.

Чувствую себя так, словно меня в дерьмо окунули с головой, а когда выбраться попыталась, меня еще глубже утопили и сказали: хлебай!

Больше всего меня убивает требование Рахмана: извиниться перед Амирой.

Я хочу быть с ним. Так сильно хочу…