Порочный. Скандальный роман

Глава 46

Рахман

Бережно касаюсь тонкого запястья девушки, поглаживая.

— Дай мне шанс все исправить? Просто посмотри мне в глаза. Ты мне нужна! Как воздух… Дело не только в сексе, хоть я на мысли о тебе натер уже несколько мозолей на обеих ладонях. Я с тобой снова начал жить, мечтать… Чувствовать.

Голос глухой. Из самого нутра рвутся на свет другие признания. Более глубокие, сильные, яркие.

Ни с одной из женщин я не хотел быть рядом настолько, как с ней. Не припомню, чтобы меня ломало.

Даже дочка на второй план отходит. Мне стыдно от этого. Стыдно, что юбкой молоденькой девчонки настолько увлекся, что готов и семью в сторону подвинуть.

Совесть не умолкает, голосит. Разум пытается взять компромисс, нашептывая, что дочери стало намного легче. Кризис миновал, и я много времени с ней провожу. Так много времени не был с дочерью ни разу.

Гуляем всюду, она трещит без умолку, а я молчу. Потому что, когда говорить начинаю, чувствую, она меня не понимает. Между нами пропасть возраста и вечной проблемы — отцы и дети.

Рядом с дочерью ощущаю себя почти стариком и даже смешно становится, что я задумываюсь о своем будущем, взвешиваю: жил или не жил, как полагается.

Сначала прожигал эту жизнь и тратил ради благ, потом много лет пытался влезть в шкуру хорошего отца и делал вид, что живу достойно. Может быть, достойно и полно в глазах других, но полно ли я живу для себя? Увы, нет…

Это такой пласт вопросов, застарелых проблем, от которых я всегда отмахивался, не позволяя себе впасть в хандру.

Если честно, хандра висит на моем горле удавкой, когда я не с Рори. Не в отношениях с ней. Мотаю наши переписки без конца. От начала и до финала, снова в начало. Гоняю по кругу и переписки, и воспоминания, член в кулаке на постоянке гоняю. Весь в мыслях о ней погряз.

Гуляю с дочкой, психолог посоветовал найти общие интересы. Но они не находятся, рассыпаются прахом. Я делаю вид, что мне интересно, таскаюсь всюду. Ловлю на себе восхищенные взгляды: ах, какой отец!

Бабы смотрят с похотью… В другой раз зажал бы парочку таких мокрых сук за день, но сейчас тошно и ничего не хочется.

Мне жизни не хватает в том бурном потоке, в который превратилась моя жизнь. Работа, тренировки, спортивные школы курирую, обязательно — время с дочерью, снова работа допоздна. Изматываю себя физически и долго не могу уснуть. Чувствую себя трахнутым морально, сердце выебали без смазки и бросили на обочине.

Мне плохо, когда понимаю, чего на самом деле мне не хватает и по какой причине я этого лишился.

Быть с Рори по велению сердца и сжирать себя совестью, что на интересы ребенка своего наплевал.

Остаться играть роль хорошего отца и погрязнуть в хандре и ненависти к себе, окончательно потерять вкус к жизни.

Я раньше смотрел на пожилых людей, которые сдают резко, и не понимал, в чем причина. Теперь понимаю: у них нет причин, чтобы бежать навстречу новому дню, открыв глаза. Я и сам почти заплутал в этом лабиринте, но сейчас несусь к выходу, сломя голову.

— Не хочу быть один. Не смогу. Рори…

Еще один шаг, сдавливаю девчонку в объятиях. Жадно вдыхаю запах волос, скольжу губами по виску.

— Что ты творишь? Нас все видят! Заметят… Дочери твоей донесут.

— Я поговорю с ней сегодня же. Слышишь… Я тоже… Живой. С тобой живой. Не хочу закапывать себя… И не могу думать о том, что бросил тебя.

— Это я! Я тебя бросила…

— Да, ты произнесла слова о расставании первой. Но это я тебя бросил, когда отвернулся.

Чувствую, как Рори дрожит, пульсирует, сомневается. Я все на свете готов отдать, чтобы быть с ней.

Совесть еще держится, как кляча, которая все никак не сдохнет. Держится изо всех сил и подает голос: все ли ты на свете готов отдать, Рахман?

Отмахиваюсь от нее, суки этой вредной: потом, потом переговорим.

Подышать дай. Дай пожить… Я ведь только сейчас живу, только сейчас дышу и не могу надышаться.

— Поцеловать тебя хочу.

— Рахман, прекрати.

Дрожит и почти сдалась. Могу усилить нажим, взять страстью, как брал до этого.

И впечатываюсь в ее губы смачным, взрослым поцелуем.

Бесстыжим стал с ней. Совсем… Кто что подумает обо мне? Не все ли равно?

Глотаю ее поцелуй ответный, как живительную влагу в пустыне, как ручеек прохладной воды, освежает во мне все внутри.

Бойкие касания ее язычка, томные постанывания в мой рот, пульс, сердцебиение.

Моя… Каждой клеточкой тела.

Моя.

Отрываюсь от сладких губ, обнимаю нежнее, перебирая волосы под тонкой шапкой.

Кто-то точно пялится, обсуждает. Я слишком взрослый для нее? Со стороны. Нет, не хочу думать о том, кто и что скажет. Не хочу погружаться в эти мысли, цвета седин, с ярким вкусом осуждения.

— Ты сошел с ума! — выдыхает Рори.

Смотрит на меня, глаза сияют: вай, красивая. Мое сердце снова трахнуто, но уже с любовью и восхищением, которые я читаю в ее глазах.

Еще гордость…

Я о многом не говорил ей, но Рори сама догадывается, понимает, что для меня было непросто вот напоказ прийти и заявить о чувствах, продемонстрировать их.

— Сошел. Как только тебя увидел, так сразу и сошел.

— И что дальше?

— Сказал же, квартиру тебе куплю. Жизнью твоей займусь. С дочерью решу. Она уже взрослая, должна понять. Я готов… К сложностям. Все ради тебя, моя девочка.

— Все ради меня?

Рори тихо смеется.

— Ты должен мне спеть песню.

— Какую?

Она напевает вполголоса:

— Все для тебя — рассветы и туманы, для тебя — моря и океаны… Для тебя цветочные поляны. Для тебя… — хихикает. — Не спрашивай, откуда я знаю эту древнюю старину! Соседка любила гонять…

— Ну да, ну да. Поверил в соседку. Так и скажи, что ждешь от меня признаний.

— Не скажу. Но если я для тебя важна и на самом деле нужна тебе, ты сам все скажешь. Без понуканий.

— Моя девочка, девушка… Моя женщина!

Меня переполняет восхищением от ее мудрости не по годам.

Она в моих руках — звонкая, ясная, чистая. Прекрасная, словом.

— Рахман, мне пора. У меня скоро занятия. В центре.

— Пообедаем? Ты похудела. Отвезу тебя, — обещаю. — И из центра встречу. Где ты живешь сейчас?

— Пообедаю с удовольствием, но адрес пока говорить не стану. И ни в какие квартиры-отели с тобой не поеду. Пока не прояснишь ситуацию с дочкой. Много говорить на эту тему не стану. Но, Рахман…

— Понял. Ни слова о ней. Давай пообедаем? — целую тонкие пальчики, съел бы их.

Всю ее готов съесть!