Порочный. Скандальный роман

Глава 32

Аврора

Глаза Рахмана вспыхивают:

— Так и знал, что не спишь, красивая, — тянется к моему лицу, погладив по скуле нежно-нежно.

И в ответ этому касанию из глаз выкатываются слезинки.

Бесит!

Бесит, что все так и будет, ничего не изменится.

— Я не должен был отвечать так резко, прости. Просто сидел рядом с дочкой, и она в мой телефон палила. Я как пацан в тот момент себя почувствовал, лет на двадцать пять моложе… Ответил резко, прости. Знаю, должен был хотя бы написать, но совесть гиеной заела.

— Совесть перед дочкой, я так полагаю? Ты считал виноватым себя, но наказываешь меня!

— Не наказываю! — он как будто удивлен, что все может выглядеть так. — Тебя не наказывал, только себя. Себе запретил!

С другой стороны. Не с его точки зрения. Но ведь так и есть, он свою вину на меня молчаливо переложил и заставил изнывать, чувствовать себя ненужной и неважной для него.

— А обо мне ты подумал?! Мне не плевать! Не плевать, но ты, наверное, считаешь, что так, да? — усмехаюсь. — Или как… Ты денег на карту кинул и все ок? Я счастлива?! Так ты обо мне думаешь?! — голос накаляется.

Я почти кричу! Кричала, если бы хватило сил. Мне плохо. Больно. Стыдно даже, что все так… Выходит, вот как он обо мне, да? И мне стыдно… Что уйти неспособна!

— Нет, постой! Постой… — крепко стискивает меня за плечи. — Глупая, прекрати. Не думаю я о тебе, как о продажной. Совсем не думаю! Ты чего?

В его глазах даже мелькает испуг, но гораздо больше вины и раскаяния. Он начинает меня целовать осторожно, шепчет извинения, признания, но моему отравленному обидой сердцу мало.

Всего мало.

Он был мне так нужен, и рядом был не он…

— Ты должен был наказать себя, но ты наказал меня. Очень больно сделал. На все забил. На все свои обещания передо мной забил! — кидаю с обидой и тараторю дальше, чтобы не перебивал. — Не переживай. Не подставлю тебя перед доченькой, ага, — кривлю губы. — Больше не позвоню и не напишу.

— Это перегиб, Рори.

— Это реальность! — шиплю, отбив его руку. — Хочешь держать меня в секретике, так держи! И не требуй, не требуй ничего сверх меры, ясно?! И друзей моих бить не смей, ты… Слепой бы увидел, что мне хреново, что у парня в руках были пакеты со льдом, а не то… Не то, что ты подумал! Ты снова подумал, что я блять конченная, а ты… святоша. У тебя и дочурка святая, да?

— Так… — резко пресекает. — Довольно. Тему с дочкой не поднимай.

Мне становится смешно от его лицемерия: он искренне считает, что я, дрянь такая, его дочку испорчу, а она сама давно уже испорченная…

Смешно и горько.

Его раздирало на куски противоречие: он и со мной хотел быть страстно, и для своей дочери идеальным отцом желал остаться.

Я очень четко это увидела и поняла. До самой глубины души кое-что поняла. Поняла, что наши отношения обречены, что я проиграла задолго до того, как вступила в неравный бой за сердце этого мужчины.

Позднее он заставил меня поверить, будто я ошибалась, заставил летать, парить, купаться в любви…

— Хорошо. Я свое место поняла. Рот на замок, и все, — губы кривятся.

Не хочу реветь.

Подбородок глупо трясется.

Нет, все-таки разревусь! Потому что все по пизде… Это не те счастливо-выгодные отношения, это каторга!

Отворачиваюсь, с трудом сказав:

— У меня очень сильно болит нога. Я хочу спать, — и накрываюсь одеялом с головой.

— Рори, — глубоко вздыхает. — Девочка моя, ты нужна мне. Поговори со мной. Просто поговори. Я не хотел тебя обидеть. Просто навалилось все, и я решил с дочкой остаться, потому что, когда твой ребенок болеет, это… пиздец. Ей очень плохо было, блять! — шумно дышит. — Я на тебя не забил. Не думай дурного… Слышишь?

Я изо всех сил цепляюсь за одеяло, Рахман упорно меня из него пытается достать. Дергаю на себя, шепчу со слезами:

— Вот что ты ко мне пристал? Видишь, хреново?! Хреново так, что я теперь полгода танцевать не смогу, калекой стала! Рад? Ты рад?! Никто не будет смотреть, как я танцую. Никто! И ты, в том числе. Все, отстань! У-у-у… — плачу.

Он ругается. На своем. Настойчиво вынимает меня из одеяла и сажает к себе на колени, обнимает. Я отпихиваю, он держит упорно. Волосы целует.

— Какая же ты еще маленькая, глупышка. Разве я могу быть рад, когда тебе плохо? Разве я мог знать, насколько все плохо? Ты с гордым и независимым видом мою помощь принять решила и ни слова не сказала про те таблетки! Да если бы я знал… — его грудь ходуном ходит. — Если бы знал! Не молчи, слышишь? Никогда не молчи!

— И что с того?! Да, мне плохо! А ты со своим не звони! И как мне кричать, если ты все равно не хочешь меня услышать.

— Епта… Хочешь, телефон заведу? Только для тебя, всегда отвечать буду.

— Телефон, который ты выключишь, если она… рядом.

Вот, пожалуйста. Теперь уже не дочь, не Амира, а просто…

она…

С ядом — она. О-о-о, как все непросто!

— Нет, не надо! Не надо мне этих ложных сказочек, что все хорошо, что ты всегда рядом и все такое. Не было тебя рядом, и все, — я гасну.

Для меня состояние, когда ни на кого надеяться нельзя, привычнее. Просто почему-то Ему я поверила и доверилась, и тем больнее признавать, что и здесь меня не ждет ничего, кроме разочарования. Острое, болезненное разочарование!

— Я разберусь, — обещает глухо. — Что там с братом твоим?

— Ничего. Не лезь. Это не твое, и точка.

— По заднице отхватишь! — грозит. — Давай не будем вокруг одной и той же темы топтаться? Да, меня не было рядом! Да! И ты даже представить себе не можешь, как меня это грызет, как мучает. Для мужчины самое паршивое — понимать, что свою женщину защитить не смог, а был должен… — рокочет.

Меня потряхивает от его эмоций и силы, что заключена в его словах. Ох, как трясет, по коже мурашки…

Нет, стоп! Не поддаваться на этот обман…

— Это все слова. Красивые. Ты мне их уже говорил. И про реабилитацию, и про все остальное. И про то, что я могу у тебя попросить помощи или сказать, если что-то нужно, а потом… Не звони. И все. Говорить не о чем.

— Вах, какая упрямая.

Звучит, как возмущение и восторг.

Он, должно быть, не понимает, почему я так зациклилась на одном и том же, а я сказать ему не могу, просто слов не хватит, как сильно я в него поверила, как будто он — весь мир, вся его защита, любовь, забота, которой вдруг не стало…

— Хорошо, мучить тебя не стану. Ложись, поспи.

Обняв, он меня целует. Скользит губами по лбу, по вискам, у волос шумно дышит, ругается вполголоса. Твердит, что слишком сладко пахну…

Осторожно ищет дорожку к губам, касается легко. Губы отвожу в самый последний миг.

— Нет, — отстраняюсь. — Поцелуи для других девчонок прибереги.

— Для каких девчонок? У меня только ты. Только ты… Сердцеедка!

— Для тех, которым можно тебе написать и позвонить, а меня не трогай. У нас теперь исключительно деловые отношения, — кривлю губы. — Выполни свою часть сделки. Я-то тебе уже давала хорошенько…

После этого Рахман меня встряхивает, приподнимает и хорошенько так по попке ладонью пришибает, сразу же ловит рот, задыхающийся в возмущенном стоне, и глубоко-глубоко целует, будто наказывает.

Наказывает и сразу же ласкает, грубо имеет и извиняется нежными касаниями.

Ох, я и не знала, что он умеет нежно, вкусно, неспешно целоваться, чувственно лизать губы и рот трогать вот так, до самого сердца, которое вот-вот остановится.

— Тише, дурная, тише. Я же с тобой. Твой. Дурак, признаю. Не отказываюсь же от ошибок. Признаю. Исправлю. Ничего не говори, — обнимает, прижимает губы к виску. — Сам исправлю. И о плохом не думай. Ты у меня — особенная.

Поддаюсь его поцелуям, все-таки поддаюсь. Он как-то ловко градус моего настроения изменил, и теперь мне ласкаться хочется, обниматься, целоваться, слушать его… Пусть еще тысячу миллионов раз извинится, а я послушаю — до чего же сладко.

— Целовать тебя — одно наказание, — ворчит он, с сожалением оставив мой истерзанный ротик в покое. — В штанах — полная боевая готовность, а ты… Беречь тебя надо.

— Так уж и боевая готовность? — опускаю взгляд на ширинку.

Вау, там… целая боеголовка топорщится под кроем брюк.

— Да, мне нельзя. Я болею… — выскальзываю из его объятий. — Мне вообще покой прописали.

— Рори… — произносит глухо и смотрит на меня зажигательно.

Очевидно, ему хочется всучить свой горячий и большой ствол хотя бы мне в руки. Но пусть помучается немного!

— Хочешь меня?

— Безумно, — придвигается.

— Даже не знаю, чем тебе помочь.

— Я подскажу, — предлагает хитро. — И ты поможешь…

Тянет мою ладонь, толкается.

— Помоги себе сам и… покажи, как ты это делаешь.

— Что?!

— Вместо пожеланий спокойной ночи, — улыбаюсь, поддразнивая его. — Пришлешь мне видео?

— Отдыхай, шалунья, — сипит на прощание. — Я разберусь с тем, с чем стоило разобраться сразу же.

Интересно, исполнит или нет? Ох, думаю, нет… Вон как глаза вытаращил, а сам был не против посмотреть хот-видео со мной. Думаю, был бы очень не против…