В царстве Ленина

Общественные настроения

Когда в Западной Европе появляется какой-нибудь вырвавшийся из Совдепии русский, его расспрашивают о настроении масс в Советской России, о характере их, об их чаяниях. Точно так же и в России получившего каким-нибудь чудом из Европы письмо непрерывно атакуют знакомые, жаждущие иметь примерно те же сведения относительно зарубежной жизни. Счастливец, обладающий возможностью удовлетворить это чувство любопытства, сообщает: Н.Н., выбравшись из России, живет в Париже, видится со многими hоmmеs d’étаt[114]. Он сообщает мне определенно, что за границей чаша терпения переполнилась; большевистского режима, грозящего опасностью для всей Европы, никто не переваривает, и что в ближайшем времени ожидается предъявление Совнаркому ультиматума и проч. Через день вы встречаете другого знакомого, который вам сообщает, что им получено известие от Б. Последний пишет, что общественное мнение Франции заинтересовано больше скачками, боксом и театрами, а русским вопросом никто не занимается. Через некоторое время опять, уже от третьих лиц, слышишь другую оценку царящих за границей общественных настроений: был грандиозный базар; в концертном отделении — колоссальный успех всего русского. Было заседание в Сорбонне, посвященное русским. Сколько горячих слов высказано по адресу России! Сколько подано новых надежд! Ждите скорых перемен! и т. д.

То же можно сказать и относительно настроений в Советской России. Если еще можно с известной степенью достоверности уловить течения общественной мысли в каких-нибудь определенных кругах города, то как можно примирить и найти равнодействующую общественно-политических интересов таких взаимно противоположных элементов, как город и деревня, рабочие и трудовая интеллигенция, коммунисты и беспартийные, спекулянты и трудящиеся, комиссары и советские служащие и т. д. Классовые противоречия, на которые так любят ссылаться в своих популярных брошюрах коммунисты, остаются неизжитыми и при коммунистическом строе, но проявляются в несколько иной форме. Взаимная ненависть и классовый антагонизм, отчасти подогреваемый макиавеллистической политикой советской власти, растет, и потому дать исчерпывающую характеристику всех течений общественной мысли и трудно, и до известной степени бесполезно.

Кроме того, суждения с оценкой царящих в данный момент настроений все-таки до известной степени индивидуальны, даже тогда, когда они лишены какой-либо априорной пристрастности.

Одно можно сказать вполне определенно, что руководящим стимулом для всего населения Советской Республики является железный закон борьбы за существование. Отсюда (поскольку речь не идет о болезнях), вытекает и выросшая за четыре года советской власти сопротивляемость всего населения суровой окружающей действительности. Перед лицом грозной и одинаковой для всех опасности, вся страна обратилась в одну большую "партию беспартийных". Представители городской и сельской интеллигенции — все враждебны большевикам, но они не живут фантазиями. Не таковы теперь современные условия. От мала до велика, от детей интеллигентных родителей, на босу ногу продающих по целым дням на улице папиросы и спички, до ветхих стариков, за плату нанимающихся стоять в очередях для нескольких семейств, — все твердо усвоили себе, что только реальной борьбой за завтрашний день можно обеспечить свое право на существование. Все те иллюзии, все надежды, которые раньше связывались с движением белых генералов на центр, теперь окончательно разбиты. Уже не приходится ждать чудес и неожиданной помощи откуда-нибудь, а самим всякими способами выкручиваться из небывало тяжелого положения, в котором все находятся. Ко всем вестям о внешней помощи, — которые, конечно, охотно выслушиваются, — относятся, в общем, довольно индифферентно и ждут, что советская власть, в том положении, в котором она сейчас находится, неизбежно должна эволюционировать или погибнуть. Рядовые обыватели и советские работники видят, что в головокружительной работе современных государственных деятелей Совдепии творится какой-то сумбур. Очевидно, что государственные мероприятия, вроде одновременного уничтожения и восстановления денежного обращения, упразднения и усовершенствования бюджета и государственной отчетности, поощрения внешней торговли и проведение мер, делающих ее невозможной — не могут вывести Россию из тупика, в который она попала. Всем ясно, что развал продолжается, но что большевики уйдут еще не так скоро. Несомненно, многими считается, что запасы, за счет которых жила паразитическая власть, еще недостаточно исчерпаны для того, чтобы власть пала. Умирание ее идет медленно, но верно. Тем более, что теперь исчезли всякие внешние причины для ускорения гибели этого режима. Все достаточно привыкли к экспериментам, которые производят большевики над Россией, и знают прекрасно, что серьезных реформ от власти ожидать нельзя, что на практике все мероприятия "нового курса" сводятся лишь к тому, чтобы отнять одной рукой то, что уже дано другой. Мероприятия в области коммунистического капитализма проводятся в жизнь совсем не так, как они излагаются в декретах ВЦИК.

Народ стал очень терпеливым. Когда нажим власти становится уж очень сильным, нестерпимым, тогда городское, и в особенности — сельское, население начинает выражать неудовольствие на деле, а не только на словах. Опять-таки все эти выступления, носящие единичный разрозненный характер, не приносят пользы. Таким образом, современное отношение крестьян к власти можно квалифицировать как довольно индифферентное по внешней форме. С внутренней же стороны деревня настроена к ней отрицательно. Пока крестьянину было открыто широкое поле действия для осуществления его заветного желания, — захватить землю помещика, — крестьянство стояло на стороне большевиков, кратко формулировавших свое отношение к аграрной реформе: "Грабь помещика!". Когда же, проведенный в жизнь, этот лозунг не принес крестьянину тех благ, которых он от него ожидал, и когда опекающая власть советов стала в свою очередь грабить награбленное, крестьянство, не видя для себя возможности от нее избавиться, стало элементом, безусловно этой власти враждебным.

Я в самых общих чертах остановился здесь на интересах главных групп населения. Далее надлежит указать об отношении к власти других, меньших по численности групп, а именно — рабочих, армии, и, наконец, всех тех, которые при советском режиме видят наиболее подходящую почву для своей деятельности.

В широких рабочих массах процесс перелома и недовольства советской властью происходит лишь очень медленно. Фикция "своего завода", а затем — "вольность", заключающаяся в возможности лодырничать на государственный счет и особенно тогда, когда тебя превозносят за безделье, как какую-то "соль земли", еще туманит головы рабочих; но, впрочем, и здесь туман постепенно расходится, особенно в центре, где рабочий не довольствуется уже абстрактными формами, а требует конкретного содержания — "а чем я завтра буду питаться". Поскольку продовольственные затруднения для советской власти консолидируются, и поскольку не всегда удается обойти их частичной перегруппировкой продовольственных запасов, — и рабочий класс, главная опора на первых порах коммунизма, переходит в глухую, а затем уже и в открытую оппозицию на заводах.

Выше я уже описал отношение большевиков к Красной армии. Ими вполне определенно учитывается, что при постепенной потере симпатий в рядах подлинного пролетариата, для них не остается другого выхода, как опираться на штыки. Отсюда — исключительная забота о составе этой армии и стремление заменить весь комсостав правоверными коммунистами. Разумеется, подобными мероприятиями армия, в особенности некоторые благонадежные ее части (курсанты, интернациональные батальоны, "вохра") обращаются в прежних преторианцев. И вот эти-то группы войск армии и составляют самую действительную поддержку власти. Они довольны, сочувствуют власти, так как вполне обеспечены и, если томятся в мирной обстановке, то только потому, что эта обстановка не отвечает усвоенному ими лозунгу "война до победы — грабеж до конца". Остальная группа войск, не будучи враждебна к власти, остается к ней индифферентной, поскольку эта власть ее поит, кормит, одевает и обувает. Элемент она недостаточно надежный, и, учитывая это, советская власть принимает против нее свои предохранительные меры. Впрочем, в чем эта группа войск единодушна с другими привилегированными частями — так это в грабеже. Если бы была объявлена какая-нибудь новая война, полки Красной армии шли бы на нее без всякого одушевления и без всяких интересов, кроме вопросов личной наживы и обогащения.

Оставляя затем в стороне лиц, искренне преданных коммунизму, которых, конечно, лишь капля в море, а также и руководителей самой власти, остановимся на последней группе — материально процветающих при коммунизме лиц, всей так называемой советской буржуазии: комиссарах, приспособившихся спецах и спекулянтах. Что касается последних (я имею в виду профессионалов, а не таких, которые слегка спекулируют и периодически этим делом занимаются, чтобы добавлять таким образом к не хватающему на жизнь жалованию), то они в большинстве случаев вполне безразличны и нейтрально относятся к советской власти. Многие из них спекулировали и раньше; будут спекулировать с не меньшим успехом и впредь. Но пока что им не приходится страдать от голода, как другим, а потому они стараются держаться как можно аполитичнее, чтобы как-нибудь не скомпрометировать себя и потому даже слегка похваливают отдельные мероприятия власти, в целесообразность коих сами, однако, не верят. Наконец, последняя категория лиц, которая "пользуется" от новых порядков, комиссарствует, заседает, заведует, управляет, заграждает, отбирает и т. п. — верит власти и ее посильно поддерживает. Сюда же входят и рабочие в заводских комитетах, которые пользуются ими в целях своего обогащения. Эти все отойдут от поддержки власти лишь тогда, когда нечем будет больше пользоваться. Но старым запасам, хотя и вдалеке, уже виден конец, в то время как новых объектов эксплуатации не поступает.

Из приведенной краткой сводки видно, что в общем элементов, безусловно поддерживающих власть, очень немного: это, — кроме самих комиссародержцев, — дельцы, нагревающие у казенного достояния себе руки, и некоторая часть рабочих. Зато вооруженная сила в лице армии — почти вся на стороне власти, и, кроме того, у последней налицо аппарат "твердой власти". При таких условиях ясно, что большинство в России не верит в возможность переворота в ближайшее время, разве только при вмешательстве извне. Это отнюдь не "апатия" и не "обломовщина", которыми ошибочно квалифицируют на Западе современное общественное настроение в самой России, являются причиной владычества меньшинства над угнетаемым большинством. Реальная оценка взаимного соотношения сил и возможностей, проверенная на неоднократных опытах, именно и приводит все население к неизбежному отсюда выводу: жить, приспособляясь к тяжелым условиям действительности. Это-то приспособление и принимают многие за "апатию", которой, как я указал, нет в действительности, и которая исчезнет, как скоро придет спасение. Избавителей, откуда бы они ни пришли, встретят с восторгом. Таково, насколько мне самому удалось уловить, главное течение общественной мысли подавляющего большинства населения Советской России, враждебного в душе советской власти и не теряющего надежды от нее избавиться.

Если обратиться к интеллектуальной жизни населения, то здесь приходится, действительно, констатировать полный почти паралич и прострацию. Всякое проявление творчества духа при той системе подавления всякого живого слова и живой мысли, которая практикуется коммунистами, совершенно остановилось. Я уже в предшествующих очерках указал на отношение советской власти к науке и искусству, и потому здесь повторять этого не буду, но мне хотелось бы дополнить эти очерки штрихами, характеризующими бедность проявления духовной жизни в обывательских интеллигентских кругах. Здесь тоже — апатия к общественным и художественным интересам. Социалистические устремления русской интеллигенции значительно побледнели, и будущее поколение, кажется, будет от них иммунизировано. Лекций никаких нет, кроме устраиваемых какими-нибудь комячейками, политотделами и главпрофобрами[115], на которые интеллигенция не ходит, предпочитая сидеть дома. Читать нечего, новой литературы почти нет. Из библиотек книг на дом брать нельзя; можно пользоваться ими только в читальне и то в то время, когда все и без того заняты на службе. Умственное развитие попало в какой-то тупик, из которого и не пытается выйти. Увлечение религией в интеллигентных кругах далеко не так глубоко, как его стараются изобразить за границей — это скорее лишь форма протеста против общего угнетения духа большевиками. Народные массы России чужды музыкальных исканий. Относительно попытки организовать в Ростове камерную музыку, я приведу следующий факт, ярко характеризующий отношение советской власти к музыкальным начинаниям. Маленькая группа любителей камерной музыки возбудила вопрос о разрешении ей сорганизоваться в определенный кружок. Как всегда, начались бесконечные хлопоты, запросы, анкеты и кончилось дело тем, что инициаторы бросили свою затею. Домашняя музыка — и та под недремлющим оком власти, — находится в опасности. Все музыканты пребывают в вечном страхе, что их музыкальные инструменты, даже зарегистрированные в Наробразе, могут быть отобраны, если приглянутся какому-нибудь коммунисту из имеющих силу. Клубы созданы только для коммунистов и красноармейцев — это своего рода какой-то государственный институт, и то только для привилегированных слоев населения: армии, рабочих и коммунистов. В библиотеках книги раскрадывают, поэтому созданы чрезвычайно тягостные условия пользования ими. Серьезные научные занятия брошены. Наука стоит, а мозг нации бегает по никчемным лекциям, урокам, и добывает с величайшими трудностями хлеб насущный. Словом — все, все стороны духовной жизни убиты. Вот уже скоро четыре года, как Россия стоит на месте и даже, в связи с общим устремлением назад, духовно регрессирует.