Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

10

10 лет назад

Внезапно встает Слава. Стремительно. Его стул громко скрипит по полу. Его лицо напряжено, в глазах — вспышка чего-то, похожего на гнев. Но не на меня. На судью. — Прошу вас, — его голос низкий, контролируемый, но в нем сталь. — Не переходите грань. У мальчишек сложный возраст. Гормоны. Бунт. Это нормально. Карина… — он делает едва заметную паузу, — …старается. Изо всех сил.

Он защищает меня. Опять.

Защищает перед судьей, как неуправляемого подростка.

"Старается".

Как будто я глупая девочка, которая плохо учит уроки. Эта снисходительная защита жжет сильнее любых обвинений. Я чувствую, как по щекам ползут предательски горячие слезы. Быстро смахиваю их тыльной стороной ладони. Запах крема — сладковатый, приторный — смешивается с соленым вкусом слез на губах.

Черт, все же дала слабину.

Судья смотрит на него, потом на меня, потом на мальчиков. Молчит секунду. Потом кивает, резко, будто ставя точку. — Хорошо. Учитывая мнение детей и позицию родителей… Совместная опека утверждается. Попеременное проживание по согласованному графику. Сегодня решение будет направлено в ЗАГС. Свидетельство о расторжении брака будет готово через месяц.

Это все. Приговор подписан.

Сыновья с шумом вскакивают, как по команде. Стулья грохают. Не глядя ни на кого, они бросаются к выходу. Их спины — Костина угловатая, Гришина еще детская — говорят только об одном: "Свобода!".

Они выскакивают в коридор.

Я автоматически встаю, спотыкаясь. Сердце бешено колотится, в ушах звон. Надо… надо хоть что-то сделать. Хоть как-то удержать связь. Хоть на ниточке. Торопливо выхожу за сыновьями. — Ребят! — кричу я им вдогонку, голос срывается в полушепот. — Подождите! Может… может сходим в кафе? Газировку? Мороженое? Поболтаем, а потом в парк?

Они останавливаются в пустом коридоре, оборачиваются и хмурятся. Костя тоже выходит за нами, и его взгляд — смесь сочувствия и усталости. — Ма, мы не малыши, какая, блин, газировка, — Костя бросает ледяным тоном.

Гриша лишь мотнул головой, глаза полны немого укора, и они шагают прочь от меня.

Я стою в коридоре, опустошенная. Стены и потолок на меня давят. Дышать тяжело.

— Стоять! — голос Славы режет воздух. Он шагает вперед, за сыновьями.

В его тоне — не привычная терпеливая мягкость, а стальная команда. Та самая, от которой раньше замирали даже самые отчаянные подчиненные. Мальчики вновь притормаживают, оглядываясь.

В их позах — остатки бунта, но уже смешанные с привычным отцовскому авторитету страхом. К отцу еще осталось уважение, но не ко мне.

— Успокоились и пошли с матерью в кафе. Немедленно. И хватит здесь характер свой показывать. Это начинает меня утомлять. И терпение мое не безгранично.

Он поворачивается ко мне. Лицо все еще напряжено, но взгляд… этот взгляд. Все тот же. Усталый, терпеливый, снисходительный.

— Карина, — говорит он уже мягче, но все равно как приказ. — Я тогда подкину вас. Видел, ты на такси приехала.

Он делает шаг в мою сторону, будто собираясь взять под руку, как тогда, в парке.

— Немного заземлю пацанов, — слабо улыбается.

В этот момент что-то внутри меня рвется. Эта вечная опека! Эта вечная снисходительность! Эта его уверенность, что он знает, как мне лучше! Как нам всем лучше! Я резко разворачиваюсь к нему лицом. Глаза горят, щеки пылают. Голос дрожит, но звучит громко, отчетливо, впервые за долгие недели — без тени смирения:

— Что если они не хотят? Что если они не хотят сейчас быть со мной? Я не буду настаивать. Не буду их заставлять!

Слава замирает. Его брови чуть приподнимаются. В глазах — не гнев, а… удивление? Разочарование? Как будто его послушная ученица вдруг нагрубила учителю. Он качает головой, и в этом движении — вся его бесконечная, выматывающая терпимость. — Карина, — он произносит мое имя с протяжной усталостью. — Ты же взрослая женщина. Должна понимать. У них подростковый бунт. Гормоны. Им хочется показать, что они независимы. Что они против всего мира. Не надо на это обижаться. Надо быть… — он ищет слово, — …пожестче. Тверже. Показать, кто главный. А иначе…

Он замолкает. Взгляд его становится тяжелым, предупреждающим. В этом "иначе" висит нечто невысказанное, но страшное. Что? Что они окончательно оттолкнутся? Что я их потеряю?

Весь коридор, информационные доски, стены, и даже уходящие фигуры сыновей — все расплывается. Остается только Слава. Его лицо. Его терпение. Его убийственная снисходительность. И этот страшный, недоговоренный "иначе".

— Иначе что? — вырывается у меня. Голос — хриплый шепот, полный отчаянного вызова, надрыва и леденящего страха. — Иначе что, Слава?

Тишина в коридоре суда становится абсолютной. Слава выдыхает. Его скула чуть дергается:

— Ты их потеряешь