Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

25

Катя рвет серебристую упаковку. Скотч трещит, бумага шелестит, рвется с сухим хрустом. Вот уже белеет угол коробки с куклой — подарок Лоры. Катюша охает, бросает наполовину разорванную куклу и набрасывается на большой, тяжелый прямоугольник в ярко-розовой бумаге — кукольный домик от Артура. Бумага летит клочьями.

— Что же там? — причитает удивленно моя мама над ней. — Что-то очень красивое…

— Ой! — вырывается у Катюши, когда под слоем бумаги и картона показывается яркий фасад домика с окошками. Ее глаза — огромные синие блюдца.

Она переводит взгляд на брошенную куклу, потом снова на домик, потом опять на куклу.

Торопится! Пальчики путаются в лоскутах упаковки, не могут подцепить картонную клапан на кукольной коробке. Она кряхтит, морщит носик.

— Дай помогу, — тихо говорит Лора, протягивая руку. — Дай сюда! — тут же ворчит Артур, но его рука тянется к коробке синхронно с Лориной.

Их пальцы, неуклюжие и неловкие, почти сталкиваются над коробкой. Артур резко отдергивает свою, будто обжегся. Лора аккуратно поддевает ногтем картонную полоску, и коробка раскрывается с легким щелчком.

— Какие у меня подраки… — шепчет Катюша, завороженно глядя то на белокурую куклу в пышном платье, которую она тут же выхватывает, то на открывшийся фасад домика. — Какая куколка! — Она смеется, звонко и громко.

Солнечный зайчик от хрустальной подвески люстры прыгает по белокурым волосам игрушки.

Я сижу на софе. Справа — Костя. Его рука лежит на софы дивана за спиной Ани, его жены.

Аня — миловидная, с теплыми карими глазами и усталыми тенями под ними. Похоже, ночь не спала.

Рядом с Аней — мой папа. Пузатенький, расслабленный и немного сонный. Лениво следит за Катей.

Напротив на диване — Слава и Маша.

Маша пристроилась к нему вплотную, ее голова лежит на его плече. Ее рука, тонкая, с аккуратным маникюром, держит его ладонь. Свободной рукой Слава медленно вращает бокал с водой, в которой плавает листочек мяты и лед.

Картинка — открытка про семейное счастье. Идиллия. Если не знать, какой раздраженной она была на втором этаже у библиотеки.

Родители Славы притаились за его спиной и спиной Маши. Марина Петровная, моя бывшая свекровь, заботливо поправляет ворот платья Маши. Поглаживает ее по плечу и вновь смотрит на Катю.

— У тебя очаровательная малышка, — наклоняюсь я к Косте, шепчу так, чтобы слышал только он.

Запах его свежего морского одеколона смешивается с ароматом вишневого пирога, доносящимся из кухни.

Костя поворачивает голову. Его лицо, когда-то угловатое и вечно нахмуренное, смягчилось. В уголках глаз — мелкие лучики морщинок от улыбок. Он смотрит на Катю, которая теперь пытается запихнуть куклу в крошечное окошко домика, и кивает. — Я… Очень боялся, что родится сын.

— Почему? — удивляюсь я шепотом.

Он усмехается, тихо, только для нас двоих. В его смехе — отголоски того дерзкого пацана, который показывал отцу средний палец. — Потому что я прекрасно помню, каким мелким демоном был. Как я всем мотал нервы. Как у всех вокруг дёргался глаз от моих выходок. — Он бросает быстрый взгляд на Славу, и в его глазах мелькает что-то вроде извинения.

— Особенно у меня дёргался глаз! — вдруг вклинивается Маша с того дивана.

Ее голос звучит нарочито весело, фальшиво. Она поднимает голову с плеча Славы, ее улыбка слишком широка:

— Скандалы-то ты знатные заводил.

Она смеется, но смех резкий, без тепла. Ее пальцы сильнее впиваются в руку Славы. Он не шевелится, только его челюсть чуть напряглась.

Аня, по другую сторону от меня, мягко кладет руку на округлившийся живот — у них будет второй. Она переводит многозначительный взгляд с Маши на Костю. — Ну, я, пожалуй, уже готова и к мальчику, — говорит она спокойно, но в ее глазах — вызов и нежность одновременно. — Раз уж с первым ангелом так повезло. — Она гладит живот.

Костя медленно выдыхает, поворачивается к ней.

— Я буду помнить, что все крики и истерики проходят со временем, — он берет ее руку, прижимает к своим губам. Вновь смотрит на отца, а потом на меня, — главное… терпение.

— Да уж, — кивает мой папа, — с детьми терпения надо вагон. Нет, целый поезд.

— Несколько поездов, — хмыкает мой бывший свекр. — А потом еще парочка.

У окна, опершись о раму, Гриша отрывается от стакана с лимонадом. Лед звенит о стекло. — Аж не верится, что Катьке уже три, — хмыкает он. Тоже давно уже не мальчик. — Кажется, что вот только все гуляли на вашей свадьбе, Костя. Желали счастья и любви. А Катьке уже три года.

Слава со смехом отставляет бокал. Звук стекла о дерево журнального столика — резкий, влажный. — А представьте, каково нам? — Его голос, густой, с легкой хрипотцой, наполняет комнату. Он окидывает взглядом Костю и Гришу. Взгляд теплый, отеческий, с той самой терпеливой снисходительностью, которая когда-то успокаивала и меня. — Кажется, что вот вы двое только под стол вдвоём ходили, падали и голожопые бегали по дому, орали боевой клич… А уже один с женой и дочерью, — он кивает на Костю и Аню, — а второй скоро заканчивает университет. — Его взгляд останавливается на Грише.

В уголках глаз Славы — те же лучики улыбки

Неудержимая волна тепла накатывает на меня. Воспоминания: Слава, весь в пене, ловит визжащего голого Гришу, вылезшего из ванны и мчащегося по коридору.

Слава, строгий и непреклонный, заставляющий Костю склеивать разбитую хрустальную вазу — подарок его матери.

Слава, читающий на ночь «Незнайку» двум неугомонным головам на подушке, его голос — ровный, убаюкивающий.

Наш общий смех, наши редкие тогда ссоры… Любовь. Та, настоящая, теплая, глубокая.

Она жива в этих картинках прошлого. Я ловлю его взгляд. Он смотрит на меня. Не на Машу, прильнувшую к нему, а на меня. И в его темных глазах — отражение моих воспоминаний.

И ему сейчас тоже от них тепло.

Не горько, а именно тепло и уютно. Он тоже больше не боится оглядываться назад.

— Сколько лет прошло, — говори он и смеется, — у нас уже внучка…

Маша резко выпрямляется на диване. Ее рука вырывается из руки Славы. Веселая маска спадает, обнажая напряженные скулы, поджатые губы.

Ей душно, неуютно. Она не имеет к этим воспоминаниям никакого отношения. Они — как чужая территория, куда ей вход воспрещен. Они — доказательство той любви, которая была до нее.

И эта любовь до сих пор ее пугает и злит.

— Хватит, — довольно резко требует она, и мы все на нее удивленно смотрим.