Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

49

Артуру уже двенадцать.

Время очень быстро бежит.

За эти полтора года он подрос и превратился из мальчишки в угловатого, нескладного подроста. Его движения стали резкими и неуклюжими, будто он не знает, куда деть внезапно отросшие руки и ноги. Даже голос начал сдавать, ломаться на хриплых нотах, то внезапно взвизгивая, то опускаясь в непривычную мужскую густоту.

Он стоит посреди моей прихожей, взъерошенный, в мятой футболке, и дышит тяжело, словно только что бежал — а он, скорее всего, и бежал.

Я подаю ему стакан прохладной воды.

— Держи. — Спасибо, — тихо, сипловато бросает он, почти выхватывая стакан.

Пьет жадно, запрокинув голову, крупными, судорожными глотками. Кадык резко ходит вверх-вниз по его худой шее.

Он выпивает всё до дна за несколько секунд, и на губах у него остаются мокрые капли. Он смахивает их тыльной стороной ладони — грубо, по-мальчишечьи.

Я прислоняюсь плечом к стене и просто смотрю на него. Внимательно.

Так внимательно, что, кажется, слышу, как растут его кости. И чем дольше я смотрю, тем сильнее во мне проступает он.

Слава. Та же линия скулы, тот же разрез темных глаз, тот же упрямый изгиб бровей.

Раньше эта схожесть кольнула бы болью, заставила бы отвернуться, сглотнуть комок горьких воспоминаний о том, что не вернуть. Но сейчас… Сейчас я ловлю себя на легкой улыбке.

Мне нравится видеть в нем тень Славы. Это как возможность заглянуть в его прошлое, которое я никогда не знала — ни в детстве, ни в отрочестве. Увидеть, каким он был, и даже поговорить с этим его призраком.

— Ну, как у тебя дела? — спрашиваю я.

Артур протягивает мне пустой стакан, прищуривается. В его взгляде — внезапная дерзость, проверка на прочность. — Признавайтесь честно, — говорит он, и голос на середине фразы срывается на хрип. Он сглатывает, пытаясь это скрыть. — Вы хотели спросить, как дела не у меня, а как дела у моего папы? Он хмыкает с вызовом, коротко, насмешливо, и затем поднимает подбородок, ожидая от меня реакции.

И смотрю на него, и вижу в этой позе, в этом взгляде— Костю. И Гришу. Такими же наглыми, возмущенными, готовыми на всё подростками они были когда-то. Они также проверяли границы, так же бросались в бой, защищая свою правду.

Я смеюсь. Искренне. От его наглости становится легко. — От тебя ничего не скроешь, — качаю головой. — Хорошо. Сдаюсь. Я хотела спросить, как дела у твоего папы.

Резкая, обороняющаяся дерзость в его глазах сменяется одобрением. Подросткам так важно, чтобы с ними были честны. Чтобы не юлили, не сюсюкали, а говорили прямо. И я сейчас честна. Мне и правда любопытно. Как он? Как дела сегодня у Славы?

— Нормально у него дела, — бросает Артур и нервным жестом приглаживает непослушные темные вихры. — Вот, начал по утрам внезапно бегать. — Он фыркает с наигранной, показной презрительностью, смотрит исподлобья. — Вспомнил, что он уже совсем старый, наверное, и что пора потрясти костями…

Я снова смеюсь. Звонко, забыв о всей нашей тяжелой истории. — Ну, не такой уж он и старый, — парирую, сама не ожидая такой легкости в голосе. — Сорок семь — жизнь только начинается. И мы в душе все еще очень молодые.

— Мам! — раздается позади меня недовольный, уже совсем почти девичий голосок Лоры. — Отстань от Артура с вопросами о дяде Славе!

Она проносится мимо меня, пахнущая яблочным шампунем и моим парфюмом, который опять без разрешения брызнула на себя.

Швыряет в сторону Артура свой розовый рюкзак, набитый учебниками до предела. Тот ловко, почти не глядя, ловит летящий снаряд и закидывает себе на плечо с привычной легкостью.

— А когда я сказал папе, чтобы он отстал от тебя с вопросами о тёте Карине, — парирует Артур, — ты на меня порычала и сказала, чтобы я не грубил отцу.

Лора плюхается на пуфик у входной двери, тянется за своими кроссовками и поднимает на Артура серьезный, без тени улыбки взгляд. — А мне можно, — заявляет она безапелляционно. — А тебе нельзя.

Я смотрю на дочку и замечаю, что её двенадцать лет тоже изменили.

В ней стало меньше угловатости, больше плавности и какого-то нового, пока скрытого женского огня.

Черты лица заострились, стали изящнее, в глазах появилась глубина, которой не было раньше. Она становится девушкой. И наблюдать за этим превращением — странное, щемящее и бесконечно любопытное чувство.

Но она еще не чувствует в себе эту искру красоты и девичьей харизмы.

— Это почему это мне нельзя? — обескураженно спрашивает Артур и в поисках поддержки переводит взгляд на меня.

Я только усмехаюсь, разводя руками. — Что же, теперь я знаю, что дядя Слава пристает с вопросами обо мне к моей дочери, — подмигиваю я Артуру, подавая Лоре её легкую куртку. — И тихо добавляю, обращаясь уже к обоим: — Только, пожалуйста, сегодня сильно не задерживайтесь после школы. А если будете задерживаться… — делаю многозначительную паузу, — предупредите.

Я делаю еще одну паузу, ловя взгляд Артура. Он уже напрягся, предчувствуя, что будет дальше. — Маму тоже стоит предупредить, — смотрю на Артура.

Артур фыркает, отводя глаза в сторону. Его плечи напрягаются.

— Мама со мной опять не разговаривает, — бурчит он в пол.

Я мягко вздыхаю, уже зная эту песню, но все равно спрашиваю: — И что на этот раз?

Он пожимает плечами, делая вид, что ему абсолютно все равно. — На этот раз обиделась за то, что я захотел на выходных поехать с отцом покататься на лошадях. Назвала опять предателем. — Он обиженно шмыгает носом, отворачивается, чтобы скрыть дрожь в губах. И добавляет тише, уже без всякой бравады: — Всё, в принципе, как обычно.

Я хмурюсь. Сердце по привычке сжимается от этой бесконечной, бессмысленной войны, в которой главной жертвой стал он — этот колючий, ранимый мальчишка.

Я совершала свои ошибки с мальчиками, а Маша — свои. — Ты все равно предупреди её, — говорю я твердо, но без упрека. — Где ты, с кем ты, — Я делаю шаг к нему, заставляю его поднять на меня взгляд. — И обязательно напиши, что ты её любишь.

Артур смотрит на свои кроссовки: — Не хочу.

Я подхожу вплотную, разворачиваю его к себе за плечи. Он уже почти моего роста. Заглядываю в его упрямые, полные обиды глаза. — Сейчас это очень важно, — говорю я тихо, так, чтобы слышала только я и он. — Сейчас, возможно, ты не понимаешь, зачем писать маме такие слова. Потом ты обязательно поймешь. Лет через десять.

Он молча смотрит на меня, и в его взгляде мелькает что-то взрослое, усталое. Потом он вырывается из моего мягкого захвата, но кивает, глядя в сторону. — Ладно, — бурчит он. — Напишу.

Я отворачиваюсь, давая ему оправиться, и ловлю на себе взгляд Лоры. Она уже вся собранная, стоит у двери, и в ее глазах — непроницаемая серьезность. Она подскакивает ко мне, целует в щеку, и ее губы пахнут клубничной гигиенической помадой. А потом она наклоняется к моему уху, и ее шепот горячий и таинственный: — А я думаю, что дядя Слава стал бегать ради тебя.

Я отстраняюсь, недоумённо приподнимая бровь. — Это почему еще?

Лора хитро, по-кошачьи улыбается, ее глаза блестят озорством. — А я ему сказала, что ты по утрам стала иногда гулять в парке у Проспекта Победы. Слушаешь музыку, ешь круассаны и пьешь ягодный чай.

Я хмурюсь, пытаясь понять этот ход. — Ну, я же там не гуляю. И круассаны не ем.

Лора пожимает плечами, как будто это совершенно неважно. — Ну, зато там теперь бегает дядя Слава. — Она мягко пихает в спину замершего в раздумьях Артура, выталкивая его на крыльцо. — Пошли уже, опаздываем!

Дверь захлопывается, оставляя меня в тишине. Я одна.

Перед глазами — образ, грёза.

Раннее утро. Туман над гладью пруда. И он, бегущий по аллее в поисках меня, которой там никогда не было.

— Лора, хитрюшка ты мелкая, — вздыхаю я и улыбаюсь.