Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

42

Это провокация.

Гриша всегда таким был. если Костя пер всегда напролом, то наш младшенький сыночек метко стрелял провокациями.

Такими провокациями, которые вскрывали всю агрессию и всю усталость. И сейчас он, повзрослевший и поумневший, вновь кинул в меня насмешливыми словами и заставил весь мир остановиться.

И сейчас этот мир начинает идти трещинами и скоро взорвется моими криками и моим материнским отчаянием.

И он понял, что я сейчас закрылась. Поэтому напомнил про Славу.

А еще… еще в моей душе начинает бурлить злость к сыновьям. Злость, ревность и желание отходить их чем-нибудь тяжелым, будто они опять стали противными и наглыми подростками.

— Вас, что, опять отец… Опять он толкнул вас ко мне, чтобы… — у меня начинает голос дрожать от ярости. Я медленно выдыхаю, — чтобы уважить тупую и истеричную мамочку?

Я медленно оглядываюсь.

А сыновья… Мои бессовестные сыновья тоже на меня оглядываются.

— Ну, мы сами до некоторых моментов не можем своей головой додуматься, — с вызовом отвечает Гриша. — Это у нас, видимо, — он улыбается, — наследственное.

— И папа ни слова про тупую и истеричную мамочку не говорил, — Костя хмурится. — и знаешь, мам, он никогда ничего подобного не говорил.

— Зато ты много чего обо мне говорил! — рявкаю я и резко замолкаю.

Костя встает и разворачивается в мою сторону.

— Я знаю. Я был злым и агрессивным подростком, — спокойно отвечает он. — И я помню свои слова. Я бы сейчас сам себе дал бы пару таких увесистых оплеух, чтобы язык откусил.

Стоп.

Я останавливаю себя.

Я не хочу во всем этом копаться. Не хочу и не буду.

И мои встречи с сыновьями теперь будут очень редкими. И короткими. Несколько часов назад я хотела от Кости объятий, а теперь видеть не хочу, потому что они… они продолжение Славы.

Потому что они… сыновья Славы.

Потому что они нас связывают. Я… я не хочу ничего иметь общего со Славой, а мои встречи с Гришей и Костей поддерживают эту тонкую ниточку, что тянется из самых глубин наших душ.

Я оборву ее.

Даже ценой потери сыновей, которые сейчас хотят вывести меня из себя.

Опомнились. И опять по указке папочки.

Во мне с каждой секундой исчезает в груди любовь к сыновьям. С каждой секундой она утекает из сердца, и я начинаю видеть в них не моих мальчиков, бунт которых я принимала в прошлом с материнским смирением, а… предателей.

Трусливых, мерзких предателей, с которыми я больше ничего не хочу иметь общего. Пусть общаются с папочкой, а я… я больше не хочу их видеть.

Меня тошнит от них.

И… мне больше не больно. Во мне больше нет вины. Во мне больше нет желания копаться в их дышать и отыскивать там любовь ко мне.

— Мам…

— Хорошего вечера, мальчики.

Я выхожу из гостиной, останавливаюсь у лестницы и кричу с интонациями, которых во мне раньше никогда не было:

— Лора, мы едем домой! Через пять минут не спустишься, я уеду без тебя!

Это нотки, которые были всегда маме Андрея.

Нотки жестокости, женской властности и нелюбви.

Я иду к входной двери и понимаю, что я действительно уеду без Лоры. И понимаю, что мне теперь совершенно наплевать, что Катя будет кричать и плакать, если не получит сказку.

Потому что… моя любовь всегда шла из открытости, уязвимости, слабости и терпения, а я приняла решение, что достаточно.

Хватит.

— Мам, какого черта? — Костя выходит ко мне. — Куда ты так торопишься? Что такого, если Лора сейчас расскажет сказку Ане?

— Милый, уже поздно, — я с улыбкой к нему оглядываюсь. — У Лоры режим. У меня режим, — Я делаю маленькую, раздражающе снисходительную паузу, ловя его растерянный взгляд. — И знаешь, не надо потакать детским капризам. А ты так много потакаешь своей дочери, что… потом это аукнется. Поверь моему горькому опыту.

Я вижу, как его лицо меняется. Сначала недоумение, потом — медленное, тяжелое понимание, и наконец — вспышка чистой, неподдельной ярости. Та самая, косая, которая была у него в подростковом возрасте. Та, от которой дрожали стены, но он уже не мальчик и с выдохом он отпускает вспышку злости.

— Какая собака тебя укусила? — Костя вскидывает бровь.

— Может тут мимо пробегала мама Андрея, — Гриша встает рядом с братом. — Мне на секунду показалось, что это она кричит Лоре угрозы оставить ее тут.

Слова бьют точно в цель, но я даже не вздрагиваю. Внутри — та же ледяная пустота. Я лишь поднимаю бровь, изображая легкую скуку и немного презрительность.

— Ну, конечно, — смеюсь, — когда нечего сказать, то можно опять вспомнить несчастного Андрея, от которого вы все-таки добились, чтобы мы разошлись.

А вот в ход пошли и обвинения.

Да, так намного легче жить. И ничего в груди не болит, не ноет.

И вместе с этим приходит ответ, почему мои сыновья в прошлом так повели себя со мной.

Им было больно. Так больно и страшно, что их могла спасти тогда только ненависть, агрессия и обвинения в мою сторону.

Теперь я пойду по их пути. Теперь я откажусь от них, потому что быть рядом невыносимо. Видеть в них мое и Славы прошлое невыносимо.

— Лора! — рявкаю я с новой вспышкой раздражения. — Я повторять не буду! Три минуты тебе и я уезжаю!

На меня смотрят сыновья с растерянностью и недоумением.

К черту их. Я вычеркиваю их из своей жизни. Это стоило сделать еще десять лет назад, когда они ушли с отцом.

Тогда бы… тогда бы при взгляде Славы сегодня ничего бы не ёкнуло. Потому что меня бы не было на этом празднике.

— За три минуты сказку не закончить! — слышу возмущенный голосок Кати.

— Это не мои проблемы, Катя! — гаркаю я и выхожу, сцедив себе под нос. — Ждать никого больше трех минут не буду.