Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

6

10 лет назад

— Что?! Другая?! Славик, ты с ума сошел?! — визгливо вскрикивает свекровь. — Какая другая? Ты что такое говоришь? Жена у тебя красавица, умница…

— Душа не лежит, — мрачно отвечает Слава, а я отворачиваюсь.

— Что ж ты за дурак? — гремит свекор. — Ты нас решил все сделат темой для сплетен? Погулял и хватит! О сыновьях подумай!

— Молодая шалава, наверное, — шипит моя мать, бросая на Славу яростный взгляд.

Слава устала вздыхает и трет переносицу со словами:

— Вы сейчас все на эмоциях… Я понимаю…

— Сынок, одумайся… — мой отец пытается подойти к нему, но Слава отступает на шаг, его рука вскидывается в предостерегающем жесте.

— Достаточно, — он не повышает тональность, но все замолкают. Ледяной голос, не допускающий возражений. — Это наша жизнь. Наш брак. Карина и я — не та семья, которая будет годами существовать ради долга, притворяться ради детей.

Он смотрит прямо на меня, и в его взгляде, кажется, мелькает что-то… извиняющееся? Или просто усталость?

— Я не имею морального права занимать годы жизни у женщины, с которой я мог бы остаться только из глупого, трусливого желания «не навредить сыновьям» или «сохранить лицо». Я и так отнял у нее полгода. Этого достаточно. Я так жить не хочу.

Он поворачивается к нашим родителям, его поза прямая, почти вымученно-официальная.

— Я настойчиво прошу вас всех уйти. Сейчас. Не усугубляйте ситуацию, в которой Карине и так невероятно тяжело. Дайте нам время и пространство.

Горечь, острая как лезвие, подкатывает к горлу. Мой заботливый муж. Разрушил семью, представил меня любовнице, а теперь защищает от родни. Герой.

И говорит им, что мне тяжело и больно.

— Ты же потом, дурак, пожалеешь… — начинает свекор, но его перебивает моя мать.

Ее глаза сверкают новой идеей.

— Внуки! — выпаливает она. — Мы забираем Гришу и Костю! Сейчас же! Пока вы тут свои глупости устраиваете! Если вам на них наплевать… то нам — НЕТ!

Слава закрывает глаза на мгновение, будто собираясь с силами. Потом кивает, коротко и резко.

— Если мальчики захотят поехать с вами — пожалуйста. Пусть едут. Им действительно не нужна эта… атмосфера сейчас, — Он машет рукой в сторону лестницы. — Они наверху.

Это как сигнал к атаке. Четверо взрослых людей бросаются к лестнице, толкаясь в дверном проеме. Их возбужденные голоса, споры — «Гриша с нами!», «Костя поедет к нам!» — сливаются в оглушительный гул, который поднимается наверх и растворяется в коридорах второго этажа.

Слава отходит к окну, спиной ко мне. Он накрывает лицо ладонями, плечи слегка подрагивают. Стоит так, вслушиваясь в возню наверху — в приглушенные вопросы бабушек и дедушек, в неразборчивые ответы мальчишек. Я стою у телевизора, обхватив себя руками, пытаясь сдержать дрожь. Запах родительских духов еще висит в воздухе, смешиваясь с горьковатым ароматом травяного чая и дождя, который они принесли с собой.

— Главное пережить первые три дня, — говорит Костя. — Они будут самые сложные для нас…

— Для нас? — усмехаюсь я. — Нет больше никаких нас, Слава.

— Мы все еще родители двух мальчишек.

Проходит вечность. Или десять минут. Шум стихает. Снова топот по лестнице. Наши родители спускаются, ведя за собой сыновей. Гриша — бледный, с опухшими от слез глазами, держится за руку свекрови. Он несет рюкзак. Костя — мрачный, с каменным лицом, ссутулившись, шагает рядом с моими родителями. В его руке — игровая приставка в чехле. Они даже не смотрят в нашу сторону.

— А когда мы вернемся? — тихо всхлипывает Гриша, глядя на меня.

— На выходных побудете у нас, солнышко, — отвечает свекровь, ласково, но властно, подталкивая к выходу. — Отдохнешь. Папа с мамой… разберутся.

Костя же молчит. Не прощается, и даже не фыркает

Они копошатся в прихожей, надевая пальто, что-то бормоча друг другу. Потом — последние наставления, брошенные в нашу сторону:

— Одумайтесь!

— Не губите семью!

— Не рубите все так резко, дурные!

Я все еще стою окаменевшая. Шаги. Слава медленно подходит ко мне. Он останавливается в метре, не решаясь приблизиться. Мы смотрим друг на друга в тишине, и я выхожу из гостиной.

И тут входная дверь снова приоткрывается. На пороге — моя мать. Она проскальзывает внутрь, быстро подходит ко мне, подается вперед Ее губы, липкие от помады, прикасаются к моему уху. Голос — шепот, горячий, настойчивый.

— Ты не теряйся сейчас! — Ее пальцы сжимают мою руку. — Вы тут одни. Используй шанс! Пошли скандал! Разбей что-нибудь! Покричи! А потом… — Она делает многозначительную паузу. — Помиритесь. В горизонтальной плоскости. Ты же женщина… Понимаешь? Нельзя его вот так просто отпускать… За своего мужика надо бороться… Просто у мужа твоего сейчас сложный возраст…

​​Она отстраняется, смотрит на меня ожидающе. Потом быстро поворачивается и исчезает за дверью, оставив после себя шлейф духов и этот чудовищный, пошлый совет.

Я оглядываюсь на Славу, который замер в проеме двери гостиной. Вероятно, он слышал слова моей моей мамы. Он вздыхает.

— Глупый совет, — подытоживает он и прячет руки в карманы брюк. — И меня никогда не заводили крики и женские истерики.