Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

29

Фарфор холодный под пальцами. Слишком холодный. Я беру блюдце, потом ставлю на него пусту чашку — руки слегка дрожат.

Вишнёвый запах пирога теперь кажется приторным и каким-то липким. Через стол стоит — она. Карина.

Стоит у окна, смотрит в сад, будто ничего не произошло. Будто не было этого щенячьего влюбленного взгляда на Славу.

Господи, да я видела! Видела, как он смотрел на нее! Не как на мать своих взрослых сыновей, не как на друга семьи.

Как на женщину. Ту самую женщину со старых фотографий, где они молодые, счастливые, с Костей и Гришей — крошечными демонами, которых мне потом пришлось терпеть. Которых я воспитывала! Не она! А я!

Она поворачивается. Спокойная. Всегда эта проклятая спокойная маска! Я пытаюсь улыбнуться, стискивая пальцами гладкий фарфор. Губы не слушаются, выходит кривая гримаса.

— Что ж ты на меня так смотришь? — Она вздыхает.

Тихий, усталый звук, как будто я ей нервы треплю. Будто я тупая девочка, а она — умудренная жизнью матрона всего этого бесячего семейства, которое собралось сегодня вместе.

Ярость подкатывает к горлу горячей волной. Сладковатый аромат вишни смешивается с горечью желчи на языке. Усмехаюсь. Коротко, резко.

— Будто ты не понимаешь, — шиплю я. Звук собственного голоса меня пугает, но остановиться не могу.

Отставляю блюдце с чашкой со звонким стуком. Фарфор звенит. Иду вокруг стола. Каждый шаг по холодной плитке отдается в висках.

Опираюсь ладонями о столешницу, нависая над ней. Она не отступает, только смотрит. Эти серо-голубые глаза… В них читается усталость, но не страх. Ни капли.

Это бесит еще больше.

— Это мой муж, Карина, — выдыхаю я, и каждое слово проговариваю по холодным слогам. — Ты должна это помнить. — Пауза. Воздух густеет, пропитанный запахом пирога и моей ненавистью. — Мой муж, Карина. Все ваши отношения — в прошлом. Ваше вместе осталось там, лишь на фотографиях.

Она молчит. Просто смотрит. И в этой тишине внутри меня кричит все.

Мой муж!

Этот тихий взгляд, этот едва уловимый сдвиг в ее позе, когда Лора заговорила о фотках…

Она почуяла ее вспышку в сердце.

Почему-то она решила, что сейчас, после всех этих лет, после моего сына, моих нервов, потраченных на ее взбалмошных отпрысков, она может просто… вспомнить о любви Славе.

Эта удобная, самовлюбленная дрянь!

Как же она меня бесит!

Бесит ее вечное спокойствие, ее поизиция “тихой вечной жертвы”

Но она бросила Костю и Гришу в самый ад их подросткового бунта! Скинула на Славу, как ненужный хлам, и рванула устраивать личную жизнь с этим… Андреем.

Родила третьего ребенка, пока я разрывалась между ее старшими сыновьями, которые орали, что ненавидят меня, ломали вещи, обзывали, и ее же Славой, который метался между работой и их воспитанием.

Она сидела на его деньгах, на его обеспечении, не видя и половины тех проблем, что вылились на меня! Удобно устроилась, шалава!

Настоящая мать? Ха! Отвратительная мать! Она плюнула на сыновей, когда они остро нуждались в ней, отвернулась, занятая поисками нового мужика. Ей было важнее ноги раздвинуть!

А я была рядом. Вопреки их ненависти, вопреки слезам и истерикам Артура, вопреки собственному измождению. Я терпела их капризы, их злобу, их "ты нам не мать!", пока она прохлаждалась, пока тратила деньги Славы на какого-то нищего чмошника.

Тратила деньги моего мужа! Он работал как проклятый, а она “страдала”. Страдала и на свиданки бегала. И плевать на сыновей.

А теперь? Теперь, когда поняла, что никому не нужна, что Андрей ее бросил, что сыновья выросли и что у нее нет надежды наладить с ними отношения, она решила напомнить о себе?

Вернуть Славу?

Строит из себя невинность, лучшую маму на свете, когда сама из себя как мать ничего не представляет! Будь ее воля, она бы и Лору скинула на кого-нибудь, лишь бы не мешала!

Именно я была настоящей матерью для ее сыновей в самые трудные годы! Именно я прожила их истерики, их драки, их ненависть ко всему миру, пока она наслаждалась новой семьей, в которой она не нашла место для сыновей!

А она была им нужна, но ей было начхать.

А теперь эта… эта тихая змея, с ее философствующей дочкой, решила, что может просто прийти и забрать то, что я выстрадала? Моего мужа? Моего Славу?

Я чую это кожей. Чую всем своим нутром, что она…

Она хочет его. Хочет вернуть. И этот взгляд… этот проклятый взгляд Славы… Он подтвердил все мои худшие опасения. Она не просто бывшая. Она угроза. Здесь и сейчас.

И ему наплевать, что когда-то бежал от ее равнодушия.

Что он ночам не спал, часами беседуя с агрессивными сыновьями и успокаивая их. Убеждая, что они ему нужны. Ему и мне.

Ему наплевать, что именно это небрежное отношение к нему и сыновьям однажды и погнало его из семьи.

Она никогда не боролась. Ни за кого.

— Ты слышишь меня, Карина? — мой голос низкий, хриплый от сдерживаемой ярости. — Он мой. Навсегда. Забудь свои глупые фантазии. Он тебе был не нужен тогда. Как и сыновья.

— Не смей… — вдруг отвечает она, и ее губы дергаются.

— Ты осталась для мальчиков матерью, лишь потому что Слава боролся за их любовь к тебе, — я щурюсь. — Самой-то тебе было на это начхать.

— Заткнись…

Она была плохой женой.

Плохой матерью.

Так пусть услышит это вслух. Лучше пусть думает о своем материнском фиаско, вине, чем о моем муже.

— Ты, как жена, — я улыбаюсь, — проиграла дважды. И как мать. То, что ты сегодня приглашена на день рождение внучки, заслуга Славы и меня. Это мы им напоминали изо дня в день, что у них есть мамочка, а мамочка? А что мамочка? — заглядываю в глаза. — Бросила и завела нового ребенка. Хорошего послушного ребенка, а плохих… скинула, бросила.

Ее разъяренный взгляд говорит мне о том, что она со мной согласна.

Она замахивается. Ее ладонь опускается на мою щеку, и в этот момент на кухню заходит Слава.

— Карина?