Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

34

Лора вздрагивает. Маленькая губа подрагивает Глаза, секунду назад светлые и любопытные, резко темнеют, становясь глубокими и чужими.

Складываю ладони под подбородком, ожидая истерики.

— А зачем Лоре видеться с Андреем? — Голос Кости заставляет меня вздрогнуть.

Он отодвигает пустую тарелку. Звон фарфора кажется невероятно громким в наступившей тишине. Его взгляд — холодный, отстраненный, совершенно непроницаемый — упирается в меня.

Я теряюсь. Сердце кувыркается где-то в горле. Этот взгляд… Он не подростковый, не яростный. Он взрослый. Опасный. Как у Славы. Откуда он знает? Кто сказал? Карина?

— Ты… — я запинаюсь, чувствуя, как румянец предательски заливает шею. — Ты до сих пор злишься на Андрея? Раньше был против того, чтобы он был с Кариной, а теперь и против того, чтобы он был лоре папой? — выдавливаю, пытаясь вернуть контроль. Голос дрожит, выдавая волнение. Вздыхаю театрально тяжело. — Я думала, что после того… нападения… ты отпустил ситуацию. — Делаю акцент на слове, видя, как мать Карины резко бледнеет напротив. — А вот он… он же мягкий. Его это сломало, вероятно. Поэтому он так боится вашу семью…

Пусть вспомнят, какой Костя монстр. Пусть Лора возненавидит его за отца. Разорвем эту идиллию.

— Маша, — шепчет мать Карины. Ее пальцы судорожно сжимают салфетку. — Прекрати ворошить прошлое. Хватит.

Но я уже не могу остановиться. Адреналин бьет в виски, сладкий и пьянящий. — Мы сегодня только и говорим, что о прошлом, — парирую, улыбка растягивается до ушей, становясь оскалом. — И в прошлом нашей семьи, — подчеркиваю «нашей», бросая вызов, — есть темные пятна. — Перевожу взгляд на Лору. Девочка стоит неподвижно, губы плотно сжаты в бледную ниточку. — И Лоре, наверное, обидно, что сегодня, в такой светлый день, она… без папы.

Жду. Жду, когда она Зарыдает. Ткнет пальчиком в Костю: «Ты бил моего папу!» Жду хаоса.

Лора медленно расправляет плечи. Не рывком, а как взрослая женщина, полная достоинства.

Она подходит к столу, садится рядом с Артуром. Аккуратно складывает ладони перед собой на скатерть. Потом поднимает голову. Ее взгляд — тот самый, взрослый, обжигающе-серьезный меня вдруг пугает.

— Я знаю, — говорит она четко, без тени дрожи. — Что Костя побил папу. — Пауза. Воздух густеет. — Костя был злым и плохим мальчиком, — продолжает она, не отводя от меня глаз. Ее голос звучит как приговор. — Костя просто сильно любил маму. И ревновал ее к моему папе. Когда плохие мальчики кого-то любят, они много злятся и делают много больно.

Мать Карины аж подается вперед.

— Милая… — ее голос прерывается. Она вглядывается в Лору, будто видит ее впервые. — Кто тебе это рассказал?

Лора поворачивается к ней:

— Мне это рассказал сам Костя, — Она смотрит прямо, открыто.

Людмила Александровна хмурится, недоуменно переводит взгляд на Костю. Тот сидит, откинувшись на спинку стула. Его лицо — каменная маска. Только пальцы медленно, ритмично постукивают по дереву стола.

— Когда? — вырывается у бабушки.

— Год назад, — отвечает Лора спокойно. Она вновь поворачивается ко мне. — И я его простила. — Она делает паузу. Потом резко бьет маленьким кулачком по столу! Фарфор звенит. — Потому что я САМА БЫ ПОБИЛА ЕГО!

Тишина. Абсолютная. Даже Артур замер с открытым ртом, черника забыта.

Артур наклоняется к Лоре, его шепот громкий в этой тишине:

— Давай вместе побьем? Я помогу.

Лора фыркает, отбрасывая непослушную прядь со лба:

— Лень. Тратить время. Пусть живет, — Она пожимает плечиками с преувеличенным безразличием, но взгляд ее все так же прикован ко мне, колючий. — У него же двое маленьких деток. И дурочка-жена.

— Почему дурочка? — тут же спрашивает Артур, его брови домиком.

— Потому что живет с папой, — Лора произносит это так просто, так безапелляционно, что у меня перехватывает дыхание.

Артур кивает, задумчиво хмурясь на свою тарелку, будто осмысливая великую истину.

Холодный пот стекает по спине под шелковой блузкой.

Не знала. Я не знала, что Костя покаялся перед Лорой. И эта… эта девчонка… простила?

Это шаг Карины к ним! К ее сыновьям! К Славе! Желудок сжимается в тугой болезненный комок.

— Ты сильно нервничаешь, Мария, — голос Кости спокоен и ровен. Он не повышает тона. Говорит ровно, почти мягко… Его глаза — те же ледяные бездны, что и у отца — смотрят на меня без эмоций. — Почему? Что случилось?

Он знает. Черт возьми, он знает, почему я это затеяла. Но его лицо ничего не выдает.

Ни злости, ни торжества. Ничего. Эта непроницаемость пугает больше любой истерики. Я чувствую, как дрожат колени под столом.

Злорадство испарилось, оставив лишь липкий страх и осознание полного, оглушительного провала.

— Тебя напрягает, что папа сейчас с мамой? — Гриша ковыряется в зубах зубочисткой.

Моя свекровь быстро зыркает на меня, а свекр растерянно переглядывается с отцом Карины, который методично жует вишневый пирог.

— И чем же они там могут быть заняты? — Гриша ковыряет зубочисткой в зубах с другой стороны.

— Они там цАлуются! — воинствующе рявкает Катя и бьет волшебной палочкой по столу.

Бам! Пустая тарелка Людмилы Александровны подпрыгивает, звенит.

Жаркая волна ярости и паники накатывает, сжимая горло. Я чувствую, как губы мои дрожат, и резко прикусываю нижнюю, до боли. Кровь, солоноватый привкус железа на языке.

— Катюш, — Людмила Александровна делает попытку приструнить правнучку, но голос у нее дрожит. Она потрясена, растеряна. — Тише, — поправляет корону на голове.

— А что? — Катя надувает щеки, обиженная. — Они же раньше цАловались! На картинках. Сильно так цАловались.

— Но теперь я и дедуля целуемся, — напоминаю я.

— Фу, — заявляет Катя и тычет в меня волшебной палочкой. — Больше не цАлуйтесь!