Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

52

Я стою у раковины, до блеска вытираю уже сухую тарелку и смотрю в окно. Во дворе никого, только ветер качает верхушки берез, с которых сыпется золотой дождь листьев.

Уже осень.

Завтра уже октябрь.

— Артур, папа опять вчера встречался с тётей Кариной? — голос звучит хрипло, будто не мой.

Я чувствую, как намокает полотенце под моими пальцами.

Конечно, они встречались. Я и так это знаю. Они в гости друг к другу ходят, ужины семейные устраивают, а меня все резко забыли. Я никому не нужна.

Я оглядываюсь на сына.

Артур сидит за кухонным столом, спиной ко мне. Его плечи, такие широкие для его двенадцати с половиной лет, напряжены. Он медленно пережевывает котлету, и с каждым движением его челюсти во мне нарастает тихая, знакомая ярость.

Он вздыхает — долгий, усталый, взрослый вздох.

Я со стуком отставляю сухую тарелку на столешницу и тянусь к следующей, влажной и прохладной, что лежит в раковине. Разворачиваюсь к нему, опираясь бедрами о мойку. Вода капает с кончиков пальцев на кафель.

— А ты рад? Да? — выдавливаю я, и слова выходят острыми и обвинительными. — Ты рад, что твой папа встречается с тётей Кариной?

Артур откладывает вилку с недоеденным куском котлеты. Вилка стукается о край тарелки.

Он тянется к стакану с компотом, делает большой глоток, и я вижу, как напрягаются мышцы на его шее.

Он хмурится еще сильнее, его темные брови, точь-в-точь Славкины, сдвигаются в одну сплошную линию. Я ловлю его взгляд — в нем вспышка гнева, и моя ревность, черная и липкая, раздувается в груди.

— Если папочка твой вновь женится на тёте Карине, — продолжаю я, — то ты с удовольствием будешь жить с папой и тётей Кариной. — Делаю паузу, ожидая от сына хоть какой-то реакции. — И, конечно же, с Лорой. А может быть, ко всему прочему, ещё и начнёшь называть тётю Карину мамой, да?

Я зло смеюсь, и тарелка выскальзывает из моих мокрых пальцев. Падение кажется вечным. Она ударяется о кафель с оглушительным, сухим треском и разлетается на десятки белых, острых осколков, которые раскатываются по полу, сверкая на свету.

Артур поднимает на меня сердитый, испепеляющий взгляд. Он медленно, слишком медленно для подростка, отодвигает стул. Скрип ножек по полу заставляет меня вздрогнуть.

— Мама, я тебя очень прошу, не начинай, — говорит он тихо.

Он встаёт, обходит стол и садится передо мной на корточки. Его длинные пальцы, уже почти мужские, аккуратно начинают собирать осколки.

Я смотрю на его склоненную голову, на эти непослушные темные вихры на макушке, которые я когда-то зачесывала, и меня переполняет ненависть. Ко всему. К нему. К себе.

— Твой отец предал меня, — шиплю я, и голос срывается на шепот, полный злобы. Не могу сдерживать ее больше. — И ты тоже меня предаёшь. Каждый раз предаёшь, когда встречаешься с этой Лорой, когда видишься с тётей Кариной… Каждый раз! — всхлипываю я, прижимаю влажное, пахнущее средством для мытья посуды полотенце к глазам.

Ткань грубая. Я отворачиваюсь от сына, который методично собирает осколки.

— Он отказался от меня, — шепчу я в мокрое полотенце, и слезы, горячие и соленые, текут сами собой, смешиваясь с запахом средства для мытья посуды. — Значит, и ты должен был от него отказаться! Но нет! Нет! Ты решил отказаться от меня?

Артур замирает с горстью осколков. Он поднимается, подходит к ведру, высыпает их туда. Он возвращается, встает передо мной. Его лицо бледное, губы сжаты в тонкую белую ниточку.

— Я от тебя, мама, не отказывался, — говорит он. — Я люблю папу. Люблю тебя.

— Ты меня не любишь! — срываюсь я на крик, и голос ломается, становится визгливым, уродливым. — Не любишь! Ты выбрал его! Если бы ты любил меня, то ты бы от всех их отказался! Никто бы тебе, кроме меня, не был нужен! Ни папа, ни Лора, и тем более не тётя Карина! Это тварь, которая отобрала у тебя отца! Неужели ты не понимаешь, что…

Я хватаю его за плечи. Трясу сына, пытаясь донести, вбить в него эту простую истину:

— Она забрала у тебя отца!

Но Артур не отшатывается. Он просто смотрит на меня. Его глаза, такие родные и такие чужие, полные боли и… разочарования. Он молчит несколько секунд.

— Но сначала это ты забрала папу у тёти Карины, — говорит он тихо, четко, без колебаний. — У Кости. У Гриши.

Слова бьют точно в солнечное сплетение. Я вздрагиваю, как от оплеухи, разжимаю пальцы. Воздух вырывается из легких хриплым, свистящим звуком. Рука поднимается сама собой, будто ею управляет кто-то другой — вся моя боль, вся моя обида, вся несправедливость этого мира.

Я наношу пощечину.

— Не смей так говорить!

Глаза Артура широко раскрываются от неожиданности. Голова Артура резко дёргается в сторону. Он зажмуривается, медленно выдыхает. Потом отступает от меня на шаг.

Он разворачивается и молча идет к выходу из кухни.

— Ты предатель! — кричу я ему вслед. — Ты самый настоящий предатель! Ты такой же предатель, как и твой отец! Это я тебя рожала! Я тебя терпела! Я… любила тебя! И вот чем ты отплатил мне? Любовью? Ты уходишь!

Он останавливается в дверном проеме. Не оборачивается.

Я слышу его голос. Тихий, мрачный, безжизненный.

— Я больше не приеду к тебе, мама. Я устал. Ты каждый раз кричишь, психуешь. Надоело.

Он уходит. Я остаюсь одна посреди кухни, пахнущей гречкой и говяжьим фаршем.

Теперь Карина полностью отомстила мне. Она забрала обратно Славу. И теперь она забрала у меня моего сына.