Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

47

Три раза. Три чётких, оглушительных стука в дверь, от которых дрожит костяшка на среднем пальце.

Я прижимаю ладонь к холодной металлической поверхности двери, вдыхая холодный воздух подъезда. Сердце колотится где-то в горле, тяжёлое и горячее.

Я должна быть здесь.

Я знаю это. Не мозгом, а сердцем и пошли все к черту.

Слава. Он за этой дверью.

Человек, который прожил десять лет с Машей. Который принял решение — второе в своей жизни — разорвать семью.

Десять лет — это не просто срок. Это шрам на душе, привычка, тысячи общих утренних кофе, ссор, примирений, запахов в ванной, смеха за ужином. Это часть тебя, которую вырывают с мясом.

И это признание, что ошибался. Это осознание, что этих лет не вернуть и ничего не изменить.

И я пришла не как бывшая жена. Не как мать его детей. Я пришла как друг. Как та, кто знает цену этому разрыву. Кто может просто взять за руку и молча посидеть рядом в этой оглушительной тишине после взрыва.

— Слава! — мой голос грубый, чужой, эхом отражается от голых стен подъезда. — Я знаю, ты там! Открой! Я видела твою машину! А еще тебя сдал со всеми потрохами Артур! Он сказал, что ты дома!

Тишина в ответ. Только гул в ушах и учащённый пульс. Я заношу руку снова, сжимаю кулак и….

Щёлк.

Резкий, металлический звук изнутри. Замок.

Скрежещет ключ — один оборот, второй, третий. Медленно, нехотя.

Дверь отъезжает ровно настолько, чтобы можно было проскользнуть внутрь. В щели темнота. И удаляющиеся, тяжёлые шаги по голому полу.

Он впустил. Но не встретил.

Я толкаю дверь, вхожу в полумрак прихожей. Воздух густой, спёртый, пахнет свежей побелкой, пылью и одиночеством. О да, этот запах мне знаком.

Всё заставлено картонными коробками. Одни заклеены скотчем, другие зияют пустотой, из них торчит упаковочная плёнка, комки бумаги. Следы быстрого, нервного переезда.

— Слава? — снова зову я, но уже тише.

Ответа нет. Только отзвук шагов где-то в глубине квартиры.

Бесшумно закрываю дверь, поворачиваю ключ, запираю нас обоих в этой молчаливой крепости горя.

Скидыю туфли на пол, чулки скользят по холодному ламинату. Иду на носочках, как вор, крадусь по коридору на звук его дыхания.

Гостиная. Большая, почти пустая. У окна — единственный диван, новый с темно синей обивкой. На нём сидит Слава.

Сидит, откинувшись на спинку, глаза закрыты. Руки бессильно лежат на коленях. На нём — растянутые спортивные штаны и… серо-голубая футболка с почти полностью стёршимся рисунком — жёлтым солнцем.

Моё сердце делает болезненный кувырок, застревает у корня языка. Я узнаю эту футболку. Она очень старая. Она старше Артура.

Она из нашего общего со Славой прошлого.

Эту футболку мы купили пятнадцать лет назад в Турции. На рынке, в палящий зной. Я торговалась с продавцом, а Слава стоял рядом и смеялся, вытирая лоб.

«Как же ты мастерски торгуешься. Будто сама турчанка», — сказал он тогда.

И мы купили две — ему и мне. Моя давно потерялась. А его… его — здесь. В дырочках на плече, с выцветшей памятью о том солнце.

Я останавливаюсь в дверном проёме, глотаю болезненный ком в горле. Он осунулся.

Скулы заострились, врезались внутрь. Под глазами — фиолетовые тени. Щёки покрыты густой, тёмной щетиной с проседью.

Волосы, всегда уложенные с безупречной точностью, теперь всклокочены, торчат в разные стороны. Он выглядит разбитым.

И… старым. Ему будто не сорок пять, а все шестьдесят.

Тишина давит на уши. Слышно, как за окном проезжает машина, где-то капает вода.

Беспокойство нарастает.

Я иду на кухню. Никто меня не останавливает.

Ищу следы беды — пустые бутылки, запах спирта. Но нет. Чисто. Пусто. На столе — только немытая чашка из-под кофе, ложка. Пахнет на кухне кофе и немного ванилью.

Возвращаюсь. Подхожу к дивану, сажусь на край. Слава не шевелится, словно замер во времени.

— Ну… хоть пить не начал, — выдыхаю я, и голос мой звучит хрипло, неузнаваемо.

Это я так пытаюсь приободрить бывшего мужа.

Слава медленно приоткрывает глаза. Смотрит на меня искоса. Взгляд мутный, усталый, бездонный.

— Для этого и пришла? Проверить, спился я или нет? — его голос — низкий, хриплый шепот, будто он неделю не говорил.

Я качаю головой, смотрю на его руки. Сильные, с широкими костяшками, теперь лежат беспомощно.

— Чтобы побыть рядом. Вторые разводы, Слава, будто убивают. Уж я-то знаю.

Он пытается усмехнуться, но получается лишь гримаса боли. Губы искривляются, глаза снова закрываются. Он опять откидывает голову на спинку дивана, обнажая напряженную шею. Сглатывает. Под кожей, поросшей седой щетиной, прокатывается острый кадык.

Выдыхает. Долго. Словно выпускает из себя последний воздух.

— Я хотел, чтобы ты пришла, — говорит он так тихо, что я едва различаю слова.

И в этой тишине, в этом признании, пахнущем краской и пылью, что-то надрывается во мне окончательно. Я медленно и не желая спугнуть, протягиваю руку и накрываю ею его холодные, неподвижные пальцы.

Его ладонь под моей вздрагивает, а затем Слава обхватывает мою ладонь и молча сжимает. Глаза не открывает, ничего не говорит.

Просто держит за руку.

Его пальцы сжимают мои ещё сильнее. Холодные, почти онемевшие, будто он только что пришёл с мороза. Но через мгновение в них проступает слабое тепло — живое, трепетное. Он не отпускает.

Его руки когда-то держали наших новорождённых сыновей. Эти руки ловили меня за талию, когда я спотыкалась на высоких каблуках. Эти руки сжимались в кулаки от бессилия, когда мы ругались так, что, казалось, стекла треснут.

А о чем ругались?

Я даже уже не помню.

Теперь его рука просто держит мою. Без сил, без гнева, без прошлого. Просто держат.

— Гриша звонил, — тихо говорю я. — Говорил, что ты не берешь трубку и не отвечаешь на звонки.

Слава медленно открывает глаза. Они красные, воспалённые по краям, но сухие.

— А что я ему должен был сказать? — голос его по-прежнему хриплый, но в нем уже больше жизни. — Что папа у него идиот? Я не люблю признавать, что я идиот, — усмехается, — не перед сыновьями.

— Но я не думаю, что они тебя бы в чем-то сейчас обвинили…

— Дело не в их обвинениях, — он смотрит куда-то мимо меня, в пустоту за моим плечом. Он сейчас глубоко внутри себя, — а в моих. Сначала они потеряли семью, а теперь и Артур.