Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

9

10 лет назад

Край стула впивается в заднюю часть бедер через тонкую шерсть юбки.

Рядом, за другим столом, сидит Слава. Его профиль резок, непроницаем. Тот же древесно-пряный шлейф одеколона, что и в кабинете адвоката, бьет мне в нос, смешиваясь с цветочным парфюмом судьи.

Сыновья сидят рядом со мной, но будто за километр. Костя, мой старший, четырнадцатилетний скелет в рваных джинсax и черной толстовке, уставился куда-то в пол между своими огромными кроссовками. Его поза — сплошное "поскорее бы это закончилось".

Гриша, двенадцатилетний, съежился, пальцы белеют от того, как он сжимает край стула. Его щека, еще детская, пухлая, подрагивает. Я хочу положить руку ему на колено, успокоить, но боюсь, что он отшатнется. Как последние недели после знакомства с Машей.

Меня там не было. Я отказалась от этой экзекуции, но, видимо, зря. Слава был прав: мне стоило прийти, ведь я бы тогда не гадала, как прошла встреча, какие разговоры велись и, может быть, сыновья были бы ко мне сейчас помягче.

Судья — женщина с усталым, но внимательным лицом и строгой пучком седых волос — смотрит на мальчиков поверх очков. Голос у нее ровный, профессиональный, но в нем есть металл.

— Константин, Григорий, — начинает она.

Мои мальчики вздрагивают, поднимают головы. Гриша глотает и поджимает губы.

— Суд обязан выяснить ваше мнение, — поправляет очки, — условия проживания и у матери, и у отца признаны удовлетворительными. Каждый из родителей в состоянии вас содержать, и они настаивают на совместной опеке, попеременном проживании. Но мне важно услышать вас. Возможно, вы бы предпочли постоянное проживание с кем-то из родителей. С мамой или с папой? Постарайтесь объяснить, почему.

Тишина в зале становится густой, давящей. Слышно, как скрипит ручка у секретаря. Я чувствую, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной. Вот оно. Приговор. От детей.

Костя первым поднимает взгляд. Не на меня. На судью. Его лицо — маска циничного безразличия, но в уголках губ — знакомое мне с детства упрямство. Голос глухой, отрешенный:

— Совместная опека. Нормально.

— Угу, — Гриша кивает. — пусть будет так.

Гриша ерзает на стуле, его пальцы впиваются в край стула еще сильнее. Он бросает быстрый, виноватый взгляд на отца, потом в пол. Голосок тонкий, дрожащий:

— Мы… мы с папой говорили. Он сказал… что так честнее. Для всех. Чтобы и с мамой… тоже.

Мой заботливый палач. Он не просто разрушил наш мир — он теперь диктует детям, как им справедливо распределить осколки разбитой семьи между нами. Он убедил их, что нельзя забывать бедную мамочку. Опекун. Наставник.

Я сжимаю руки на коленях.

Костя фыркает, его голос то поскрипывает, то гундосит. Ломается. — Да, честно. А вообще, я как-нибудь четыре года перетерплю. Потом свалю в универ. И будет мне пофиг, — Он отводит взгляд в окно, — отмучаюсь.

Гриша мрачнеет еще больше, его нижняя губа начинает предательски дрожать. Костя резко наклоняется к брату, заслоняя его от взглядов взрослых. Шепчет что-то быстрое, жаркое, прямо в ухо. Я ловлю обрывки: "…найду… универ с колледжем… после девятого ты тоже вместе со мной свалишь…… вместе, братан… Главное — перетерпеть…"

Перетерпеть. Перетерпеть жизнь. Перетерпеть меня. Перетерпеть мое уныние. Перетерпеть новую любовь отца. Четыре года каторги — и свобода. От всего. От нас. От этого ада, который мы им устроили.

Судья внимательно смотрит на них, потом переводит взгляд на нас с Славой. Ее лицо становится строже. — Госпожа Грознова, господин Грознов, — ее голос звучит отчетливее, с ноткой упрека, направленной явно в мою сторону. — Вы обращались к семейному психологу? Все вместе? Вчетвером? Работали над тем, чтобы помочь детям пережить этот кризис? Чтобы наладить контакт?

Слава нервно проводит рукой по волосам. Его взгляд тяжелый, утомленный, скользит ко мне. В нем — ожидание, вопрос, и… что-то вроде укора.

Я поднимаю подбородок. Голос звучит чужим и пустым: — Не вижу смысла.

Слава глухо вздыхает. — Я пытался уговорить Карину. Неоднократно. Предлагал найти специалиста, пойти вместе. Получил твердый отказ, — говорит так, как будто докладывает о непослушном подчиненном.

— Долго мы еще тут будем торчать? — раздраженно цыкает Костя, вертя в руках телефон. — Утомили.

Судья смотрит прямо на меня. Ее взгляд жесткий, разочарованный. В нем нет сочувствия — только холодная констатация моей материнской несостоятельности.

— Госпожа Грознова, — говорит она отчетливо, отчеканивая каждое слово. — Разве вы не видите? Разве вы не понимаете, как им сложно? Как им сейчас нужна ваша поддержка? Ваша защита? Материнская забота? Они же дети!