Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

38

Слава отходит к окну, его плечи напряжены под тонкой тканью рубашки. Он смотрит в сад.

Солнечный свет режет глаза, но он не моргает. Я чувствую его боль — глубокую, старую, как будто кто-то разбередил рану, которую мы оба годами старались не трогать.

Он медленно разворачивается. Его лицо — каменная маска, только легкий тик дергает уголок глаза.

Маша сидит в кресле и смотрит на него. В ее глазах — не беспокойство, а липкий, актерский испуг.

Она играет. Играет роль любящей жены, которой небезразлично, о чем тут шепчутся её муж и его бывшая.

— Милый? — голос её звенит фальшью.

Слава смотрит на неё. Молчит. Собирается с мыслями.

— Я никогда не считал Карину плохой матерью, — говорит он наконец. Голос низкий, мрачный, будто из-под земли. — И мне больно это слышать. Больно осознавать, что ты все эти годы видела в нашей семье именно это. Что мать якобы бросила детей.

Он касается лба пальцами, на мгновение закрывает глаза, будто пытаясь стереть эту картину. Затем снова смотрит на Машу. Его взгляд — обнаженный нерв.

— Если тебе было так тяжело, — он говорит ещё тише, почти шёпотом, и в этом шёпоте — угроза полного молчания, окончательного разрыва, — если ты так нервничала, если тебя так бесили мои сыновья, и если ты считала, что Карина их скинула на тебя… то почему ты молчала об этом? Все эти десять лет. Почему не сказала мне? Ни разу. Не была честной. Уж это мы должны были обсудить.

Маша вздрагивает. Её сладкая маска трескается, на секунду в глазах мелькает настоящий страх. Но она тут же подбирает упавшую личину.

— Славочка, милый… — она слабо улыбается, голос её становится елейным, слащавым. — Я просто вспылила на кухне. Я так не думаю, честно. Просто нервы… сдают. Ты же знаешь, какое это было время. Но я люблю мальчиков. Я рада, что была с ними в таком важном возрасте. Я…

Она замолкает под его пристальным взглядом. Он не верит. Не верит ни одному её слову. Видит ту самую ложь, которая годами копилась между ними, как тина в протухшем пруду, который раньше был красивым и уютным.

— Не ври, — его голос срывается на хриплый, отчаянный шёпот, граничащий с криком. — Не надо сейчас лгать, Маша. Будь честной. Хоть раз в жизни. Пусть это будет уродливо. Пусть это будет гадко. Но скажи правду. Я хочу её услышать.

Я смотрю на Машу и понимаю — она не сможет. Нет в ней той смелости, что сегодня, здесь, в этой библиотеке, ненадолго вспыхнула в нас со Славой. Нет сил признаться в той ненависти, что она всё это время таила к моим сыновьям, к нашему прошлому, ко мне.

Она переводит на меня жалобный взгляд. В уголках её глаз вспыхивают искусственные слёзы.

— Карина, милая… — она шепчет, и голос её дрожит так правдоподобно, что на мгновение я чуть не верю. — Прости меня, пожалуйста. За то, что я наговорила тебе грубостей. Эта неделя… она была такая сложная для меня. Да, я знаю, что обидела тебя. Мне очень жаль. Я не хочу быть для тебя врагом. Если тебя так задели мои слова… тебе стоило сразу сказать мне. Мы бы всё обсудили.

Она делает паузу, ловит воздух, будто настоящая актриса на сцене.

— Я бываю резкой. Грубой. Но у меня… у родителей проблемы со здоровьем вскрылись. Я срываюсь. Нервничаю. Просто… пойми меня.

Я смотрю на неё. Медленно моргаю. В горле стоит ком от её лживой жалобы.

— Честность, — говорю я тихо, — могла бы тебя освободить. Именно этого и хочет твой муж.

Маша мило улыбается, смахивает слёзы с щёк и смотрит на Славу. Будто умирающая лебедь, шепчет:

— Мне стыдно. Правда, стыдно за те слова.

Слава отворачивается к окну. Сжимает переносицу пальцами. Он хочет что-то сказать — крикнуть, разбить вдребезги эту жалкую пародию на раскаяние. Но дверь в библиотеку с скрипом распахивается.

— Ах, вот где вы все! — на пороге — моя бывшая свекровь. Её голос громкий, нарочито весёлый, но глаза метают молнии. — Мы вас потеряли! Бросили нас одних! А мы уже собираемся в прятки играть!

Слава с мужской обреченностью смтрит на Машу и говорит:

— Я тебя понял, Маш.

Бывшая свекровь стремительно входит, хватает Машу под локоть, поднимает её с кресла с такой силой, что та аж ойкает.

— Да, вернемся к празднику, — и Слава меняется в лице.

Я больше не вижу усталости, не вижу его темной боли. Он вновь отстранился. Он принял правила игры Маши.

Он шагает к двери. Не оглядывается.

— Пошли, пошли! — бывшая свекровь тащит Маша к двери, не глядя на меня. — Там уже всех рассчитывают — кто прячется, а кто ищет. Артур главным водящим будет! И ему нужен напарник. Кто-то из вас.

Интимный момент с правдой, открытыми душами, признанием своей вины… разрушен.

Слава выходит. Я успеваю вновь увидеть его профиль, и опять вижу лишь чужого мужа.

Бывшая свекровь выталкивает Машу из библиотеки, хлопает дверью, но через секунду возвращается. Шаги её быстрые, злые. Она подходит ко мне. Я всё ещё сижу на ковре, и она нависает надо мной, как серая туча. Запах её духов, тяжёлый, цветочный, бьёт в нос.

— Ты что устроила? — шипит она. — Что за слёзы? Что за выходки? Ты зачем день рождения внучки в непонятно что превращаешь?

Я поднимаюсь на нетвердые ноги.

— У нас с твоим сыном случился важный разговор, — пытаюсь быть спокойной перед бывшей свекровью.

— Да толку-то? — она рявкает, и её лицо искажается гримасой гнева. — Тебе стоило созреть для важных разговоров больше десяти лет назад! А сейчас? Только больно всем делаешь! Прекрати!

Она тычет пальцем мне в грудь. Палец острый, костлявый.

— Захотелось внимания? Захотелось, чтобы все перед тобой скакали? Чтобы Слава особенно скакал?

Я открываю рот, чтобы возразить, но слова застревают в горле. Потому что она отчасти права. Серьёзные разговоры были нужны тогда. А сейчас они — как операция на трупе. Больно, бесполезно и слишком поздно.

— Отпусти ты его уже! — её шёпот становится отчаянным, в нём слышится старая, материнская боль. — Отпусти! Тебе и второй муж не помог! Ни ребёнок! Не быть вам вместе! Прими это! Слишком много проблем между вами!

Она задыхается, её глаза блестят от ярости и слёз.

— Он же не просто так ушёл от тебя! Ему с тобой было невыносимо! Но тогда ни о каких разговорах ты и не думала, да? Зачем же сейчас всё это затеяла?

Она не ждёт ответа. Разворачивается и уходит, хлопнув дверью так, что воздух вздрагивает вокруг меня.

Я остаюсь одна. В тишине библиотеки, пахнущей пылью и бумагой. Вкус клубничной карамели на языке горчит.

Я будто отключаюсь на несколько минут.

За окном смеётся Катюша. Кричит Артур. Где-то там — Слава. С его болью. С его правдой. С его женой, которая так и не нашла в себе смелости быть честной.

И я понимаю, что бывшая свекровь права. Мы опоздали. На десять долгих лет.

Но я тогда не могла со Славой говорить, потому что… потому что моя честность родилась лишь после двух разводов, третьих родов, агрессии и отвержения от сыновей, разочарования в жизни.

И сейчас не стоит усложнять жизнь.

Надо закрыть сердце, натянуть улыбку и жить без оглядки на прошлое. Без лишних разговоров, без лишних мыслей, без лишней боли.

— Мама! — в библиотеку врывается Лора. — Пошли прятаться!

Да.

Надо солгать.

Солгать самой себе, что сегодня ничего между нами со Славой не произошло. Солгать и поверить.

И спрятать свою правду так глубоко, чтобы о ней забыть.

Слава принял то же самое решение, и оно единственно правильное в нашей ситуации.