Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

8

10 лет назад

Дверь новой квартиры захлопывается за нами с глухим, слишком громким звуком. Эхо разносится по просторному, еще неуютному холлу. Воздух пахнет свежей краской, новым ковром и… чужим. Чужой жизнью. Моей новой жизнью. Я чувствую, как Костя и Гриша застыли по бокам. Напряженные, молчаливые и протестующие.

— Вот мое новое логово, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без фальшивого оптимизма. — Раздеваемся.

— Привет, — тихий голос заставляет нас поднять головы.

Маша стоит в дверях гостиной, сжимая край свитера. Улыбка натянутая, настороженная.

— Здравствуйте, Костя, Гриша.

Голос дрожит чуть слышно. Она пытается поймать мой взгляд, ищет защиты.

Молчание. Гулкое, как пустота в старом доме Карины.

Потом — взрыв. Костя резко дергает плечом, сбрасывая куртку прямо на пол. Гриша, подражая брату, швыряет свой пуховик следом. Две кучи ткани — черный протест на светлом паркете.

Затем Костя скидывает грязные кроссовки в сторону вешалки. Они падают на паркет с глухим стуком. Гриша, глядя на брата, копирует движение, только его кеды летят дальше.

— Поднимите куртки и аккуратно поставьте обувь, — голос вырывается резче, чем хотелось.

Я ловлю Костю под локоть, мягко, но не позволяя отстраниться.

Гришу — за плечо. Чувствую, как их мышцы напряглись под пальцами.

— Здесь уважают порядок. Понятно?

Костя смотрит куда-то мимо меня, в стену. Гриша бурчит что-то неразборчивое под нос.

Мария мгновенно кидается к брошенным курткам:

— Я сама…

— Маша, стой. — Мой голос останавливает ее на полпути. Она замирает, сжимая в руках Гришину куртку. — Пусть сами. Это их вещи. Их ответственность.

Костя смотрит на меня. В его темных глазах — вызов, ненависть, обида. Он резко наклоняется, хватает свои кроссовки, топает к вешалке и швыряет их в угол подставки с таким видом, будто делает мне одолжение. Гриша, вздохнув, подбирает кеды и осторожнее ставит рядом. Потом берет у Маши свою куртку и вешает на крючок вешалки.

— Кстати, я Маша, — повторяет она тише, пока мальчики возятся с обувью. — Рада вас видеть.

Костя выпрямляется, окидывает ее холодным взглядом с ног до головы.

— Жрать охота, — заявляет он, игнорируя представление. Голос хриплый, грубый.

Мария не моргнув, отвечает легкой улыбкой, хотя вижу, как напряглись уголки ее губ.

— Отлично! Как раз стол накрыт. Пойдемте на кухню? Я приготовила курицу с картошкой, как любит… как говорил ваш папа. И пирог яблочный.

— Всех достали уже, — бормочет Гриша, но плетется за братом в сторону кухонного проема. Его взгляд скользит по новой мебели, по картинам на стенах — все здесь чужое, непривычное. Как и эта женщина.

Маша задерживается на секунду, ждет, пока мальчики скроются за дверью. Поворачивается ко мне, ее лицо близко. Чувствую тонкий, ванильный шлейф ее духов, смешанный с запахом запеченной курицы из кухни. Она шепчет, почти беззвучно:

— Слава… Карина? Она точно… не придет? Не передумала? Может, подождать еще?

Глоток воздуха кажется ледяным. Представляю ее — Карину. В нашем… в ее пустом доме. Сидит ли она сейчас на кухне, обхватив локти? Смотрит в окно на наш старый двор? В доме, где все пахнет прошлым, детьми, нами. Где теперь так тихо. Где она совсем одна. Камень вины снова давит на грудь.

— Нет, — отвечаю тихо, резко. — Не придет. Не ждать. Она… отказалась.

Маша кивает, понимающе, но в ее глазах мелькает тень облегчения. Ей и так страшно. Я притягиваю ее к себе, обнимаю за плечи, вдыхаю ваниль. Она теплая, живая. Моя.

На секунду вина из груди исчезает, но она вернется, и я опять вернусь мыслями к Маше, которую оставил.

Но быть с ней я больше не мог… Нельзя быть с женщиной из-за долга, из-за чувства вины, из-за благодарности за прошлое. С ней надо быть по любви, а иначе… женщина рядом станет отвратительной до тошноты.

И у Карины будет возможность быть с тем, кто ее будет любить, желать, жаждать…

— Они будут испытывать тебя, Маш, — шепчу в очаровательное маленькой ушко. — На прочность. На терпение. Будь готова. Это… непросто.

Она отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Ее лицо серьезно, решительно.

— Я готова, Слава. Я понимаю. Я…

Ее слова тонут в грохоте и звоне бьющегося стекла, доносящихся с кухни. Потом — приглушенный, но яростный вопль Кости:

— Да блин! Черт!

Обмениваюсь с Машей быстрым взглядом. Испытание началось. Раньше, чем я ожидал. Мы почти бежим на кухню.

Картина хаоса. На полу возле стола — осколки большой стеклянной формы для запекания. В луже золотисто-коричневого соуса и кусочков овощей лежит перевернутая курица. Запах специй, чеснока и горячего жира ударяет в нос, смешиваясь с резким запахом разбитого стекла. Костя стоит посреди этого месива, лицо багровое от злости. В его руке — оторванная куриная ножка. Он откусывает от нее большой кусок, с яростью жует, не глядя ни на кого. Соус капает ему на растянутую толстовку. Гриша стоит в стороне, а в его руках — противень с яблочным пирогом.

— Что… что случилось? — спрашивает Маша, голос дрожит.

— Уронил! — выкрикивает Костя, брызгая крошками мяса. Жует агрессивно, с вызовом глядя на меня. — Я нечаянно! Ну и что? Твоя курица дерьмо, слишком сухая!

Он врет, что нечаянно. Это был осознанный вызов. Я чувствую, как Маша напрягается рядом, готовая броситься убирать, извиняться. Кладу ей руку на предплечье, останавливаю.

Смотрю на Костю. Не на беспорядок. На него. На его гнев. На живое, пусть и искаженное злобой, лицо.

Мои сыновья не закрылись наглухо. Они бунтуют. Бунтуют, потому что любят, а, значит, контакт возможен. Значит, не все потеряно.

Я все равно им нужен, поэтому из них прет агрессия.

— Гриша, — говорю я спокойно, глядя на младшего, — оставь в покое пирог, и принеси, пожалуйста, веник и совок.

— К черту тебя, — рычит с набитым ртом Костя.

Но он не убегает. Он остается на кухне. Пусть смотрит на меня с ненавистью, но он все еще тут.

— Ладно меня и Машу ты лишил курицы, — хмыкаю я, — но ты и брата оставил курицы.

— Да пофиг, — фыркает Гриша, но я вижу, что ему не пофиг.

— И я ведь, как знал, — прищуриваюсь на Костю с вызовом, — купил две курицы. Сейчас тут приберемся и запечем вторую.

— Козел, — шипит мой старшенький.

— А ты эгоист, — пожимаю плечами, — о родном брате забыл.

Гриша отворачивается, поджимает губы, а Костя выдыхает через нос. Первая спесь сбита.

Жаль, что Карины нет. Именно сейчас и она могла бы выстроить свой авторитет перед сыновьями, но…

Я понимаю. Ей больно.