Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

28

Пальцы Маши, холодные, тонкие коготки, стискивают мою ладонь так сильно, что кости ноют.

Я чувствую каждый сустав, каждое напряженное сухожилие ее руки.

До не переплетение нежности и любви в пальцах.

Это капкан. В нем — вся ее ревность.

Ее голова покоится на моем плече, но ее шея напряжена.

Ее напряжение, острое, колючее, черное, переливается в меня по нашим сцепленным рукам.

Волна за волной. Как электрический ток низкого напряжения — не убивает сразу, но изматывает до дрожи в коленях.

Я чувствую, как мои собственные мышцы каменеют в ответ. Челюсть сводит. Дышать тяжело. Этот знакомый груз вины, который я таскаю годами.

Вины за то, что у меня было до нее.

За то, что я не могу вырвать эти страницы из книги жизни. За то, что моя любовь к ней, мои клятвы, наш сын, наш дом — все это кажется ей хрупким карточным домиком на краю пропасти, в которой притаилась моя бывшая жена Карина.

Разговоры о прошлом ее нервируют.

А когда Лора говорит о фотографиях, на которых мы с Кариной другие, ее пробивает новым ударом неоправданной ревности и гнева.

Устал. Боже, как я устал.

Устал от этих вечных подозрений, от этих немых вопросов в ее глазах каждую ночь, когда она не спит.

От этих походов к психологам, которые дают лишь временное затишье, как обезболивающее.

От необходимости постоянно доказывать. Доказывать, что прошлое мертво. Доказывать, что Карина — лишь мать моих старших сыновей, друг, часть сложного, но устоявшегося мира.

Доказывать, что я люблю ее, Машу. Но ее вера в нашу любовь треснула где-то глубоко внутри, и никакие мои слова, поцелуи, объятия не могут ее склеить. Она не верит. Не верит, что я не тоскую. Не верит, что не сравниваю. Не верит, что в моем сердце для Карины нет места, кроме того, что отведено прошлому и общей родительской ответственности.

Устал быть вечно виноватым без вины. Устал от этих подозрительных взглядов, от натянутого молчания после семейных встреч, от тихих, ядовитых вопросов: «О чем вы там с Кариной так оживленно разговаривали у крыльца?»

Устал оправдываться за улыбку, брошенную в сторону бывшей жены, за банальную вежливость. Устал от этой постоянной обороны.

После развода Карины с Андреем стало только хуже. Маша словно ждала этого. Ждала, что Карина, свободная, одинокая, снова станет угрозой. Что я… что я однажды оглянусь и увижу то, чего не видел все эти годы. Ее тревога стала хронической болезнью, отравляющей наши ночи бессонницей, а дни — этой вечной, липкой напряженностью.

Этот праздник, этот день рождения внучки… Он должен был быть светлым. Шумным. Полным детского смеха и семейного тепла. А он превратился в очередное минное поле.

И Лора разговорами о фотографиях и о прошлом невинно и случайно подорвала последнюю хрупкую преграду в душе Маши. И в моей тоже.

— Мама так больше не улыбается, как улыбается на тех фотографиях, — Лора смахивает со лба локон непослушных волос.

— А, может, тебе лучше смотреть фотографии со свадьбы твоей мамы с твоим папой? — я опять слышу в голосе Маши ту ревность, которая испортит нам следующую неделю.

У нас будет опять молчание, слезы тайком и немые вопрос за столом.

— Я и их смотрела, — Лора смотрит на Машу открыто и честно. — Там мама как мама, а вот с тобой… — переводит взгляд на меня, — там другая мама. И ты другой. Вот как так?

Другие.

Конечно, мы там другие.

Голова болит. Сжимаю переносицу, чтобы взять под контроль нарастающее раздражение и желание уйти из дома старшего сына. Делаю вдох и выдох.

Убираю руку с лица.

Поднимаю взгляд, чтобы затем перенаправить разговор в другое русло. Хватит сегодня воспоминаний.

И вижу Карину. Солнечный луч из окна падает на ее лицо.

Она смотрит на меня.

Она сидит рядом с Костей, ее рука лежит на спине Лоры.

И в ее глазах… Боже. В ее глазах я не вижу упрека. Не вижу той старой боли, которая когда-то разъедала ее. Не вижу даже усталости от сегодняшнего напряжения.

Я вижу… отражение. Отражение того меня. Того Славу с фотографии. Уверенного. Искреннего. Глубоко, безусловно любившего. Того, кто не боялся улыбаться во весь рот, не оглядываясь на последствия, не боясь чьих-то подозрений. Того, кому не нужно было оправдываться за свое счастье.

И при взгляде в эти глаза, в эти спокойные, принявшие все серо-голубые глубины, кроме вины перед Машей, во мне просыпается что-то другое.

Острая, как нож, и глубокая, как пропасть, тоска.

Тоска по тому себе. По тому прошлому Славе. По тому чистому, бесхитростному чувству, которое не нужно было защищать, за которое не нужно было извиняться. По тому времени, когда любовь была просто любовью, а не полем боя.

Воздух вырывается из легких тихим, прерывистым выдохом. Я не могу больше здесь стоять. Не могу дышать этим воздухом, пропитанным страхом и ревностью Маши и моей беспомощностью.

В ушах у меня — только бешеный стук собственного сердца и гулкое эхо той тоски по себе настоящему, что внезапно оглушила меня посреди детского праздника.

И где-то там, в самой глубине, под слоем усталости и вины, что-то едва теплится. Что-то опасное и давно забытое.

Случилось то, чего так боялась Мария.

Я увидел в Карине вспышку нашей любви из прошлого, и она обожгла меня.