Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

40

Вечерний воздух остывает.

Он пахнет мокрым асфальтом, сладковатым дымом от соседского мангала и пылью, поднятой за день детскими ногами.

Я стою на крыльце, прислонившись к косяку входной двери, и наблюдаю.

Руки сами скрестились на груди, будто пытаясь сдержать тот хаос, что бушует внутри.

Лора и Артур стоят у открытой двери машины Славы. Они что-то шепчут, их головы склонены друг к другу. Сердце сжимается в комок от этой картины. Артур что-то зажал в кулаке, потом разжимает его, и на ладошке Лоры оказывается небольшой, гладкий, темный камушек, отполированный временем и водой.

— Для тебя, — слышу я его сдавленный, уже ломающийся мальчишеский голос.

Лора внимательно рассматривает подарок, потом улыбается — той самой светлой, безоблачной улыбкой, которую я уже почти забыла. Роется в кармашке своего платья и достает свой камушек — светлый, с прожилкой.

— Держи. Это кварц. Так сказал Гриша. Вот откуда он разбирается, где кварц, а где нет?

Они совершают этот древний, детский ритуал обмена, и мне кажется, я слышу тихий стук их камешков о ладони. Артур берет ее камень бережно, как драгоценность, и зажимает в кулаке.

Так трогательно. До слез, но мои глаза сухие, а мысли холодные и жестокие.

— В эту пятницу жду тебя в гости, — говорит Лора, поднимая на него серьезные глаза. — Мы с мамой испечем пирог с яблоками.

— Приду, — тут же, не раздумывая, кивает Артур. Его лицо озаряется такой готовностью, таким искренним светом, что у меня перехватывает дыхание. — Я принесу тортик. И еще чего-нибудь вкусненького.

— Принеси арбуз, — просит Лора, и в ее голосе звучит смешок. — Целый!

— Принесу, — снова кивает он, совершенно серьезно.

Мои мысли в голове таковы: сегодня я буду плохой матерью. Сегодня вечером я сяду с ней и скажу твердо, серьезно, без сюсюканья, что в эту пятницу мы никого не ждем. Что никаких посиделок не будет. И что дружбе с Артуром пришел конец. Больше никаких встреч. Никаких секретных перешептываний по телефону по вечерам. Все. Точка.

Хватит.

Я запрещаю ей дружить с Артуром.

Я настроена решительно. Я знаю, что для дочери я на какое-то время стану злом, монстром, крушащим ее маленький мир. Но иначе — никак. Иначе эти ниточки, эти взгляды, эти случайные встречи никогда не оборвутся. А я должна их оборвать. Ради собственного выживания. Ради того, чтобы та трещина, что образовалась сегодня от взгляда Славы, не превратилась в пропасть, в которой весь мой мир рухнет однажды.

Будто почувствовав мои тяжелые мысли, Лора оборачивается и смотрит на меня. Ее брови сдвигаются в легкой, недоуменной гримасе. Уловила напряжение. Всегда улавливает.

В этот момент дверца машины со стороны водителя захлопывается. Слава садится за руль. Он не смотрит в мою сторону. Не ищет моего взгляда. Его профиль каменный, отстраненный. Он завел двигатель, и стекло со стороны водителя плавно поползло вниз. Весь остаток праздника он был именно таким — собранным, равнодушным, правильным. Таким, как на всех наших встречах все эти годы. Без лишних взглядов, без случайных улыбок, без тени той тоски, что мелькнула сегодня в его глазах.

Родного Славы опять нет. Остался только чужой муж. И мне нужно к этому привыкнуть. Снова привыкнуть и принять.

Мимо меня, весело топая по ступенькам, проносится маленькая Катюша. Она смеется, запрыгивает на последнюю ступеньку и кидается обнимать сначала Лору, потом Артура.

— Пока-пока! Приезжайте еще! — щебечет она, и ее смех смешивается со смехом детей. — Будем еще прыгать на батуте и есть конфеты.

Их идиллия, их беззаботность режут по живому. Я не могу больше это видеть. Решение созрело, затвердело, как сталь.

Я делаю шаг вниз, сходя на одну ступеньку. Голос звучит громче, чем я планировала, и в нем слышны нотки раздражения, которые я сама от себя не ждала.

— Лора, пора прощаться. Нечего задерживать людей, им уже давно пора домой. Мы тоже сейчас поедем.

Лора замирает с широко открытыми глазами. Она снова смотрит на меня с тем же немым вопросом, что и в библиотеке. «Мама, что происходит?» Я чувствую, как закусываю внутреннюю сторону щеки до вкуса крови. Соленого, металлического.

И тут, словно по моему сигналу, вступает Маша. Она легко подходит к Артуру, берет его за руку и мягко, но настойчиво отводит к машине.

— Да, милый, нам и правда пора. Мы уже засиделись, — говорит она сладким, тихим голосом, бросая на меня быстрый, колючий взгляд из-за плеча. — Папа уже заждался.

Лора и Артур обмениваются взглядами — растерянными, недоуменными, преданными. От этого взгляда у меня в груди щемит так больно, что я едва сдерживаю стон.

Но я сожму зубы и выдержу. Пусть я буду плохой матерью. Пусть буду монстром. Но это необходимо. Пора менять жизнь. Рвать все связи с этим семейством на корню. Ради моего же спокойствия. Ради того, чтобы больше никогда не чувствовать этой душевной боли.

Я выдержу ее слезы. Выдержу ее обиды. Я справлюсь.

Но… я знаю, она не простит мне такой жестокости. Даже через года. Я знаю, на что иду.

Маша усаживает Артура на заднее сиденье, сама садится на пассажирское место и захлопывает дверь. Через открытое окно она машет рукой, и ее улыбка кажется вырезанной из бумаги.

— Всем пока! — ее голос звучит неестественно бодро.

Машина медленно трогается с места. Я стою и смотрю, как она отъезжает, увозя частичку сердца моего ребенка. В горле стоит ком.

И вдруг сзади мягко касаются моей руки. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Это Костя. Его лицо серьезное, взгляд взрослый и понимающий. Он берет меня под руку, его прикосновение неожиданно теплое и твердое.

— Мам, — говорит он тихо, чтобы не слышала Лора, которая все еще смотрит вслед удаляющейся машине. — Можно тебя на минутку?

— Милый, нам тоже пора, — я вытягиваю руку из его захвата.

Во мне нет желания сейчас быть наедине с сыном.

Я устала.

Я принимаю правила игры, в которой я больше не позволяю чувствам взять над собой верх.

— А куда ты торопишься, бабуль?! — возмущенно охает Катюша и тянет Лору за собой. Она не проговаривает букву “р”. — У нас с Лорочкой тоже дела. Она мне обещала сказку.

— Я же тебе уже рассказала сказку…

— Та мне не понравилась.

— Но ты сказала, что понравилась, — возражает Лора.

— Я передумала! — взвизгивает Катя и смотрит на меня с угрозой. — Я буду очень плакать. Всю ночь плакать! Потом все утро! Всю жизнь буду кричать и плакать!