Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

45

Я стою у огромного окна нашей спальни, уперев лоб в холодное стекло.

За спиной — Маша за туалетным столиком снимает макияж. В темном отражении окна я вижу ее очертания: склоненную голову, точные, отточенные движения руки с ватным диском.

Чую сладковатый запах аромат мицеллярной воды.

Я наблюдаю, как в зеркале ее глаза находят мое отражение в окне. Она слабо, натянуто улыбается.

— Слава, ты будешь долго молчать?

Ее голос тихий, но я слышу его криком. Я отстраняюсь от стекла, разворачиваюсь и медленно подхожу к ней.

Останавливаюсь позади, смотрю поверх ее головы на наше отражение в зеркале. Она кажется такой хрупкой в своем шелковом бежевом халатике. Таким беззащитным ребенком, которого хочется обнять и защитить от всего мира. Но это обманчивое впечатление. За этой хрупкостью — ярость, ренвость и даже злоба.

Я мысленно приказываю себе успокоиться. Я должен быть терпеливым. Я должен понять ее. Не набрасываться.

Моя категоричность уже всех достала.

Я видел, к чему она привела с Кариной.

Тогда в скандалах я не хотел ни в чем разбираться, ничего слушать, ничего объяснять. Ведь я думал, что если есть крики, если есть раздражение, если есть желание сбежать из дома, то любви нет.

В этот раз я… буду другим. Надо быть другим…

Молчание тянется еще минуту. Я слышу, как с улицы доносится приглушенный гул ночного города и где-то далеко сигналит машина. Вижу, как нервно вздрагивает ее плечо.

Она оглядывается на меня, крепко сжимая в пальцах грязный, почерневший от туши ватный диск. Ее костяшки белеют от усилия.

— Слава, ты меня пугаешь, — шепчет она.

Я хмурюсь. Делаю глубокий вдох, пытаясь вобрать в себя все ее напряжение, весь этот клубок нервов, и выдыхаю его вместе со своими словами. Говорю медленно, подбирая каждое слово, будто ступаю по тонкому хрупкому льду.

— Я могу понять твою ревность к Карине. Я могу понять твое раздражение, когда я общаюсь с Кариной и нашими сыновьями. Я могу понять твою нервозность на семейных праздниках…

Делаю паузу. Вижу, как в зеркале ее глаза начинают блестеть от навернувшихся слез. Она ждет подвоха. И она его дождется. Потому что дальше — правда.

— Я могу понять. По крайней мере, я стараюсь тебя понять, — я пристально смотрю в ее отражение, ловя ее взгляд. — Но я не могу понять, зачем ты сегодня решила напасть на Лору.

Маша резко, почти отбрасывая, откладывает спонжик на стеклянную столешницу. Звенит флакон с лосьоном. Она разворачивается на пуфике ко мне, складывает руки на коленях. Поднимает на меня взгляд. В ее глазах теперь не вина, а возмущение.

— Милый, я не понимаю. Тебе опять на меня наябедничали? — ее голос дрожит, но уже не от испуга, а от обиды. — Напала на Лору?

И снова это. Эта сладкая, наигранная простота. Эта маска невинной жертвы, которую все обижают и обливают грязью. От этого в горле подступает знакомая тошнота.

— Ты сегодня решила сбросить свое напряжение на ребенка? — повторяю я, не отводя взгляда. — Зачем?

Маша вздыхает, будто устала от моей несообразительности, а затем неожиданно резко вскакивает на ноги. Ее движение порывисто, угловато. Она делает ко мне шаг, и ее лицо искажается.

— Опять я плохая? — ее голос звенит возмущением. — Да что же это такое?! Я ничего Лоре не сказала! Я ее не обижала! Может, хватит, Слава, видеть во мне врага? Или ты… — она тычет пальцем мне в грудь, — ты так защищаешь эту глубоватую и наглуюдевчонку только потому, что она дочь Карины?

Воздух вырывается из моих легких свистящим звуком. Я чувствую, как по спине пробегают ледяные мурашки.

— «Наглую девчонку»? — я переспрашиваю, с трудом сдерживаясь. — Маша, Лора очень вежливая и милая девочка. Без всякой привязки к Карине или кому-то еще. Она просто милая, добрая девочка.

— Не то что наш сын, да?! — вскрикивает Маша. — Ведь нашего сына родила я! Не Карина!

Я зажмуриваюсь на секунду, чувствуя, как у меня начинает дико пульсировать левый висок. Голова раскалывается.

— Маш, я этого не говорил. У меня и в мыслях не было.

— О! — тянет она и отступает от меня на шаг, ее лицо искажается горькой, некрасивой гримасой. — Да по тебе и так все видно! Все, что касается твоей бывшей жены, априори хорошее, доброе, милое, сказочное! А все, что касается меня, — это агрессия, это ревность, это пустые обвинения и какие-то непонятные грехи, которые вся твоя семья сегодня решила на меня понавесить!

Она смеется.

— Ты что, забыл? Это меня сегодня ударили на кухне! И ударила твоя Карина! — она повышает голос до крика, и ее слова бьют по моим барабанным перепонкам. — И да, что ты сделал, когда ты увидел, когда Карина твоя ударила меня по щеке? Ты встал на мою сторону? Нет! — она снова издает этот ужасный, безумный смех. — Ты ничего не сделал!

Я делаю шаг к ней, пытаясь опустить тон, сделать его умиротворяющим, заговорить, успокоить. Мне хочется схватить ее за плечи и встряхнуть, чтобы она наконец услышала меня.

— Я хотел в этой ситуации разобраться. Я просил в библиотеке поговорить — между мной, тобой и Кариной должен был состояться разговор. Но ты отказалась. Ты опять все свела на нет.

— Да о чем мне с вами разговаривать?! — ее крик срывается на визг, и в моей голове что-то взрывается — острая, раскаленная боль пробивает череп от виска до виска. — О чем мне разговаривать?! О том, какая я плохая? Какая я злая? Как я всех вокруг обижаю и как я должна перед всеми извиниться, что однажды посмела полюбить тебя?!

Она задыхается, ее грудь сильно вздымается, а глаза горят мокрым, безумным огнем.

— Вот что я должна делать? Я должна каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую секунду у всех просить прощения за то, что полюбила тебя! За то, что все эти десять лет старалась быть для тебя идеальной женой! За то, что все эти десять лет я любила тебя, а ты… Ты… — она срывается на настоящий, исступленный визг, полный такой ненависти и боли. — Ты не любил меня! Ты никогда меня не любил! Вот и все! Вот чего вы хотели от меня услышать, да?!