Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

17

5 лет назад

Пиджак Андрея падает с вешалки, когда я тянусь за рубашкой, которую надо кинуть в стирку. Падает на пол.

Неуклюже удерживая одной рукой комок грязного белья под подмышкой, я второй неуклюже подхватываю пиджак за край левого борта.

Из нагрудного кармана выскальзывает что-то белое, легкое. Бумажка, сложенная вчетверо. Падает на ковер бесшумно.

Я все же не могу удержать грязное белье в руках. Она летит на пол. Вздыхаю.

Наклоняюсь.

Подхватываю бумажный прямоугольник. Разворачиваю медленно. Пробегаю глазами.

Строгие, безликие колонки. Слова бьют по глазам, как удары: «ЗАКЛЮЧЕНИЕ МОЛЕКУЛЯРНО-ГЕНЕТИЧЕСКОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ».

Имя Лоры, нашей четырехлетней дочери. Имя Андрея. Строчка, выделенная жирным: «Вероятность отцовства: 99,9999987 %».

Воздух вырывается из легких со свистом. Сердце колотится где-то в горле, бешено, неровно.

По спине бегут мурашки, потом накатывает волна жара, обжигающая лицо. Бумага дрожит в моих руках.

— Кариша, ты не видела мой телефон? — звучит голос Андрея из дверного проема.

Я разворачиваюсь. Медленно. Каждый мускул напряжен до боли. Вижу его — стоит, опершись о косяк, в любимом синем свитере.

Улыбка застывает на его лице, когда он видит мое лицо. Бледное, должно быть. Искаженное. И бумагу в моих дрожащих руках.

Делаю шаг к нему. Протягиваю лист. Голос — хриплый шепот, едва вырывающийся из пересохшего горла:

— Что… что это такое, Андрей?

Он смотрит на бумагу. Не на меня. Все добродушие, вся домашняя уютность испаряются с его лица, оставляя лишь угрюмую каменную маску. Щеки слегка втягиваются. Молчит. Просто молчит.

— Ты что… — голос срывается, становится выше, резче. — Ты все-таки поверил своей маме? Поверил, что я… что я могла родить от Славы и… и подсунуть тебе его ребенка? Правда, ей поверил?!

Он отводит взгляд. В сторону. На пол. Сжимает губы. Потом поднимает голову. В его глазах нет раскаяния. Только усталая, оборонительная твердость.

— Я не сделал ничего противозаконного, Карина. — Голос ровный, слишком спокойный для этой минуты. — Я узнал то, что должен был. Я — отец. Теперь никаких дурных мыслей нет.

И вдруг меня пробирает смех. Короткий, резкий, истеричный. Он вырывается сам, горький и беззвучный сначала, потом громче, с надрывом.

— Дурных мыслей? — задыхаюсь я от этого смеха-плача. — Ты все эти годы жил с дурными мыслями? Обо мне, нашей дочери?

Бумага выскальзывает из моих ослабевших пальцев. Падает на ковер рядом с его тапком.

Черные буквы на белом — приговор нашему доверию. Да и не доверял Андрей мне никогда.

Не верил. Сомневался.

Черное, липкое разочарование расползается по груди, заполняет все внутри, тяжелое, холодное, удушающее. Отступаю назад. Шаг. Еще шаг.

Я себя так мерзко и противно не чувствовала даже тогда, когда мой бывший муж признался в изменах.

— Карина… — Он делает движение ко мне, рука тянется, чтобы взять за плечо, притянуть.

— Не трогай! — Рывком отмахиваюсь, как от гадкой твари. Голос — хриплый крик. — Не трогай меня!

Разворачиваюсь и почти бегу в ванную. Захлопываю дверь. Поворачиваю задвижку. Звук щелчка — громкий и резкий в тишине. Приваливаюсь спиной к двери. Колени подгибаются. Оседаю на холодную плитку.

Я… не ожидала.

Я… не думала, что Андрей будет сомневаться во мне.

Дышу. Глубоко. Рвано. Пытаюсь вдохнуть полной грудью, но воздух не лезет. В горле ком. Горячий, огромный. Глаза предательски жжет.

Накрываю лицо руками. Ладони влажные. Тихий, сдавленный стон вырывается наружу, превращаясь в рыдание. Плечи трясутся.

Слезы текут сквозь пальцы, горячие, соленые, горькие. Четыре года. Четыре года он сомневался и выискивал в нашей дочери черты Славы.

Не смех, каждое ее «папа!», каждое объятие — он, оказывается, мог видеть в этом ложь? Чужую кровь? Мой обман?

За дверью — шаги. Тяжелые. Он стоит там. Молчит.

Потом его голос, глухой, лишенный эмоций, пробивается сквозь дерево:

— Я сейчас пойду за Лорой в сад. Надеюсь… — пауза, — надеюсь, к моему возвращению ты поймешь, что я не сделал ничего ужасного.