Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

7

10 лет назад

Ручка скользит по бумаге, оставляя чернильные росчерки, похожие на шрамы. Карина Грознова. Моё имя. Рядом — Вячеслав Грознов.

Его имя. Рядом, но уже не вместе.

Воздух в переговорной адвокатской конторы тяжелый, спертый, пахнет пылью старых папок, дешевым кофе из автомата в коридоре и… одеколоном Славы.

Все тот же, древесно-пряный. Запах моего прошлого, запах моей любви и разочарования.

Подписываю. Лист. Еще лист. Бумага шуршит под моей рукой. Ручка липкая от пота. Адвокат Славы — молодой, подчеркнуто корректный — аккуратно подвигает следующий документ.

Я вижу цифры. Дом — мой.

Дача — моя.

Машина — моя.

Половина накопленного за пятнадцать лет — на моем счету. И его обязательство — в течение года выкупить у меня мою долю в небольшом, но стабильном бюро по проектированию инженерных сетей. По рыночной цене. Без споров, без затягивания.

Щедро, — холодно отмечает мысль где-то в выжженной пустыне моего сознания.

Он откупается. Чист, как слеза ангела. Оставил жену не на улице, не с пустыми карманами. Молодец, Слава.

Герой.

Финансово — я в плюсе. Солидно.

Но сердце… Сердце — комок мертвого пепла в ледяной скорлупе. Оно не бьется при виде этих цифр. Оно не бьется вовсе.

Деньги? Кому они нужны, когда потерян мой любимый муж?

Краем глаза вижу его руку. Сильная, знакомая до каждого напряженного сустава.

Он берет свою ручку — дорогую, матово-черную. Ставит подпись рядом с моей. Решительно. Уверенно. Без тени сомнения, без малейшей дрожи. Каждый росчерк — трещина в моей душе.

Вот так легко, вот так окончательно он рубит пятнадцать лет. Как будто подписывает счет за обед. Уверенность в его движениях — новый удар. Это не импульс, не срыв. Это продуманное, взвешенное, твердое решение, от которого мне нечем дышать.

Адвокаты — мой и его — вежливо забирают подписанные стопки.

— Минут десять, — говорит мой, пожилая женщина с усталыми, но добрыми глазами. — Подошьем, заверим, принесем ваши экземпляры.

Адвокаты выходят. Дверь тихо притворяется.

Остаемся вдвоем. В этой холодной коробке с дорогим деревом стола и бездушными картинами на стенах. Боль накатывает волной, горячей и тошнотворной.

Сидеть рядом со Славой — пытка.

Каждая клеточка моего тела помнит его тепло, его запах, его смех. А теперь — только холодная стена отчуждения.

Мои пальцы впиваются в колени сквозь тонкую ткань юбки. Больно.

Он поворачивается ко мне. Не полностью, чуть развернув плечо. Его взгляд скользит по моему лицу, оценивающий, осторожный.

— Карина, — голос его тихий, ровный. Тот самый, которым он когда-то уговаривал меня не волноваться перед родами. — Я… планирую познакомить мальчиков с Машей. В эти выходные.

Я резко поворачиваю голову к окну, где за толстым стеклом копошится серый город. Хмыкаю. Коротко, сухо. Что еще можно сказать? Благословить?

Он ждет секунду. Потом продолжает, терпеливо, как ребенку объясняет:

— Я подумал… Возможно, ты захочешь присутствовать. При знакомстве. Чтобы… — взыдахет, — увидеть, как она с ними будет. Как отнесется. Чтобы у тебя не было лишних тревог потом.

Он делает паузу, будто давая мне вникнуть.

— И… твое присутствие, возможно, снимет часть их агрессии, страха, паники… но если ты против… Я пойму.

Еще пауза. Глубже и напряженнее. Его пальцы слегка постукивают по полированному дереву подлокотника кресла. Тук-тук-тук.

Этому стуку вторит пульсация в висках.

— Но, Карина, — он смотрит прямо на меня, и в его глазах — не злость, а какая-то усталая настойчивость, — тебе, возможно, не стоит сейчас отстраняться от сыновей. Впереди… опеки и их проживания. Они уже в том возрасте, когда их мнение будет решающим. Им нужно знать, что ты рядом.

Молчу. Словно язык прилип к небу. Горло сжато тисками. Что я могу сказать? Что видеть его — невыносимо? Что мысль о его Маше рядом с моими сыновьями — мой личный кошмар? Что я боюсь этого выбора, который им предстоит?

Смотрю в окно на мокрые крыши.

Он вздыхает. Тихо. И тоже замолкает. Его постукивание по подлокотнику становится чуть громче, ритмичнее. Тук… тук… тук… Отсчитывает секунды нашего общего молчания, нашего общего конца.

Дверь открывается. Адвокаты возвращаются. Улыбаются дежурно-профессиональными улыбками. Несут аккуратные папки с золотыми тиснеными буквами.

— Вот ваши экземпляры, все заверено, подшито, печати…

Я вскакиваю так резко, что кресло скрипит. Хватаю свою папку, почти вырываю ее из рук женщины. Бумага тяжелая, официальная, смертельная. — Спасибо, — выдавливаю что-то похожее на слова и устремляюсь к выходу. Ноги ватные, но я заставляю их двигаться быстро. Надо уйти. Сейчас же. Пока не рухнула здесь, на этом холодном полу.

Голос Славы останавливает меня у самой двери. Я замираю, не оборачиваясь. Спина напряжена как струна.

— Я до вечера буду ждать твой ответ. Мне надо и Машу предупредить, если ты будешь присутствовать. Ей тоже непросто.

Я медленно, через силу, поворачиваю голову. Наши взгляды встречаются через всю длину переговорной.

Его глаза, но не злые. Не торжествующие. Не холодные. В них… терпеливое ожидание. Готовность принять любой мой ответ — крик, молчание, согласие или отказ.

И глубокая, невысказанная усталость от всего этого кошмара, который он сам устроил.

Как тяжелый, неудобный груз. В этом взгляде нет любви. Но нет и ненависти.

Есть лишь обреченная решимость идти до конца по выбранному пути и… эта странная, неистребимая терпимость ко мне, к моей боли, к моему горю. Как будто он взял на себя роль палача и сиделки одновременно.

И я бы приняла и поняла его взгляд, если бы сама не любила.

— Я тебе позвоню вечером.

Резко дергаю ручку двери и выхожу в прохладный коридор. Бегу. Бегу от его терпения, от его щедрости, от его новой жизни, в которой мне нет места. Бегу, прижимая к груди папку с печатями, скрепившими мое фиаско.