Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

3

10 лет назад

Я сижу за кухонным столом, обхватив локти, и смотрю на спину Славы.

Его движения выверены, спокойны. Он не смотрит на меня. Открывает шкафчик, достает цветастую картонную коробку с травяным сбором.

Слышу шорох сухого сбора, когда он высыпает его в заварочный чайник. Звон стекла о каменную столешницу. Шипение электрического чайника, набирающего силу. Каждый звук отзывается во мне болью и страхом перед будущим.

Я наблюдаю за ним с отстраненностью приговоренной к смерти. Удивляюсь, насколько он все продумал. Этот разговор в парке, эта встреча с ней, а теперь этот успокоительный чай. Словно он репетировал эту сцену месяцами. Он позаботился обо всем. Кроме моего сердца.

Запах мяты и чего-то горьковатого — полыни? — начинает заполнять кухню. Он должен успокаивать. Но для меня это запах похорон. Похорон нашей семьи. Я чувствую, как холод, впитанный в парке, сидит глубоко в костях, и никакой чай его не выгонит.

— Почему ты так долго тянул? — мой голос звучит хрипло, чужеродно в этой стерильной тишине. — Полгода. Это же не неделя.

Заливает травы кипятком.

Я не смотрю на него, а уставилась на пузырьки воздуха, поднимающиеся в стеклянном чайничке.

Он не поворачивается. Его спина — прямая, напряженная стена. Выжидает около минуты и разворачивается в мою сторону.

Слава вздыхает, ставит передо мной фарфоровую чашку с нежным цветочным узором — мою любимую. Он помнит. Конечно, помнит. Он все продумал.

Слава садится напротив. Его глаза, которые я когда-то так любила, теперь смотрят на меня с тяжелым, выстраданным сожалением.

— Мария… — Он произносит имя осторожно, — Она сначала была… отвлекающим маневром. Ты же видела, каким я стал. Раздраженным. Вечно недовольным. Агрессия клокотала внутри, и я боялся, что выплесну ее на тебя, на детей. Она была как клапан. Чтобы… сбросить пар. Расслабиться. И в начале… это работало. Я возвращался домой спокойнее. Думал, это выход. Решение. Что смогу остаться.

Он наливает чай. Прозрачно-золотистая жидкость льется в чашку, пар вьется над столом, несет успокаивающий аромат трав. Горьковатый аромат полыни смешивается с мятной сладостью. Он кладет передо мной ложку меда. Тоже помнит, что я люблю мед в травяной чай.

— Я не хотел развода ради детей, — продолжает он тихо, будто боится, что его услышит кто-то еще. Его голос звучит искренне, но от этого еще больнее, — Но теперь я понимаю, что именно ради них и стоит разойтись. Чтобы не мучить друг друга. Лучше остаться друзьями вне брака, чем врагами в семье. И дети… они меня поймут. Они же все чувствовали.

Горькая правда его слов обжигает сильнее, чем кипяток. Мне приходится мысленно с ним согласиться.

Двенадцатилетний Гриша, наш веселый и светлый мальчик, вдруг стал хулиганить в школе, дерзить учителям.

А Костя… мой старший, мой четырнадцатилетний серьезный парень, совсем замкнулся. Он отстранился, как будто стена выросла между нами. Любая моя попытка заговорить, обнять — встречает взрыв раздражения или ледяное молчание. "Отстань, мам! Достала, блин," — его постоянная фраза последние месяцы.

Они все чувствовали. А я, слепая дура, списывала все на переходный возраст.

Мысленно я вынуждена кивнуть. С горечью, с бессилием. Слава прав. Они чувствовали. Эта ледяная тишина между нами за ужином. Натянутые улыбки на семейных фото. Наши редкие, но страшные ссоры полгода назад. Они все впитали.

— Ты… — Я с трудом выдавливаю слова, глядя на чашку, а не на него. — Ты заберешь их? Мальчиков?

Слава качает головой. Его взгляд становится чуть мягче, почти отеческим. Жестокий парадокс.

— Карина. Они не малыши. Грише двенадцать, Косте — четырнадцать. Они уже личности. Юридически их мнение будет учитываться судом. А по-человечески…

Пытается даже пошутить:

— Они сами решат, кому будут трепать нервы.

Я тоже выдавливаю слабую улыбку и отвожу взгляд. Материнское чутье подсказывает, что парни уйдут с отцом. Возраст у них сейчас такой, когда мать раздражает, бесит… Когда нужен отец. Они взрослеют, они сами скоро станут мужчинами…

— Мы не будем их делить, как мебель. Мы… будем рядом. Оба. Просто в разных домах.

Я подношу чашку к губам, чтобы спрятать лицо. Чтобы он не видел, как дрожит мой подбородок. Руки трясутся так, что чай едва не расплескивается. Горячий, горьковатый, травяной вкус на языке. Слезы катятся по щекам и падают в чашку, делая напиток соленым.

— Прости, — вдруг говорит он. — Прости за то, что я стал видеть в тебе лишь родственницу… будто сестру.

Сестру. Это слово — последний удар. Контрольный выстрел.

— Все будет хорошо, — обещает он, а я не верю ни единому его слову. — Мы переживем этот развод. Вместе. Как и должны. Мы же семья.

В этот самый момент из глубины квартиры доносится резкий хлопок входной двери. — Ма, пап, мы дома! — раздается недовольный, требовательный крик нашего двенадцатилетнего сына Гриши.

А от Кости — ни звука. Я лишь слышу его тяжелые шаги по лестнице.

Наши сыновья здесь. Разговор окончен. Начинается казнь.