Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

37

Голос Маши. Мягкий и ласковый просачивается сквозь дерево и отравляет воздух.

И что-то во мне рвется.

Тихая, тонкая ниточка, что едва сдерживала черную, липкую лавину. Вспышка. Ослепляющая, белая от ярости. Горячая волна ударяет в грудь, в голову, смывая все — стыд, вину, усталость. Остается только чистая, дикая злоба.

Такой ярости я к ней не чувствовала никогда.

Не тогда, в парке, когда она протянула мне тыквенный латте, вся такая милая и нелепая. Не тогда, когда я узнала, что они подали заявление на регистрацию брака.

Даже в самые горькие ночи одиночества не было этого острого желания вскочить, распахнуть дверь и вцепиться ей в волосы, драться, царапаться, кричать, пока не кончится воздух.

Она ворвалась. Ворвалась в эту хрупкую, исцеляющую тишину.

В этот миг настоящей, голой правды между мной и Славой. Таких откровений у нас не было даже в самые счастливые годы брака, когда мы, казалось, знали друг о друге все.

А он… он только что снял доспехи, показал свое больное, незащищенное нутро. И она явилась, как налетчица, чтобы все испортить, растоптать, отнять.

Вновь отнять.

Я резко поднимаю на него взгляд. Глаза горят, в висках стучит. Он уже смотрит на меня, и в его темных, только что таких уставших и печальных глазах я вижу всполох тревоги. Он видит мою ярость. Чувствует ее.

— Тихо, — шепчет он, и его ладонь, теплая, тяжелая, накрывает мою, сжатую в кулак на коленях.

Прикосновение обжигает. Оно не успокаивает. Оно — как бензин в огонь. Это не ласка. Это — заглушка. Попытка заткнуть крик, который рвется из меня, но иначе он не может поступить, ведь там за дверью — его жена.

Он убирает руку, медленно поднимается. Кажется, я слышу, как его суставы его коленей хрустят.

В его спине, в опущенных плечах — усталость. Усталость от Маши. От ее вечной тревоги, ее подозрений, ее необходимости все контролировать.

От необходимости доказывать.

Мне хочется крикнуть: «Не открывай! Не впускай ее сюда! Выгони!»

Слова комком застревают в горле, горькие и бесполезные. Я не имею права. Я — бывшая, а она — жена.

И этот абсурдный, дикий выбор, который вдруг мелькнул в сознании — «я или она» — пугает до тошноты. Я не хочу этого выбора. Но я хочу, чтобы эта дверь осталась закрытой.

Щелчок задвижки. Еще один. Слава надавливает на ручку.

Дверь ткрывается, и в проеме, залитая светом из коридора, возникает она. Маша. С идеальной, сияющей улыбкой.

Но глаза — глаза быстрые, как у голодной птицы, выискивают добычу. Скользят по мне, по Славе, по смятым клочьям бумаги на ковре, по креслу, где он только что сидел, по пространству между нами — ищут улики. Она ищет преступление, которое могло между нами произойти, но… она же глупая. Она не поймет, что произошло между нами нечто более глубокое, чем возможная измена.

Я кожей чую ее ревность. Чую злобу, приправленную сладкими духами. Будь ее воля, она бы уже рвала на мне волосы.

— Я же вам не помешала? — ее голосок звучит как шелк, но я слышу в нем стальные иголки. Вопрос-ловушка. Вопрос-обвинение. — Или помешала?

Слава вздыхает. Глубоко, будто готовясь к прыжку в ледяную воду.

— Ты не помешала. Между мной и Кариной случился важный разговор.

Мое сердце замирает, а потом срывается в бешеную пляску. Нет. Он не будет ничего скрывать. Не станет лгать ей ради моего спокойствия или своего.

Он выложит все. Всю нашу боль, всю его вину, всю мою — к ее ногам. И она растопчет. Использует против нас. Против него.

Горечь, острая и соленая, заполняет рот. Это… ревность. Дикая, иррациональная ревность к той, с кем он делит жизнь. К той, кому он должен быть честен, как муж. Я пытаюсь проглотить этот ком, но не выходит.

— Какой разговор? — Маша делает шаг внутрь. Ее улыбка напряглась, стала тоньше. Она нервничает. Чует, что пропустила что-то значительное. — Милый?

Слава смотрит на нее, а потом переводит взгляд на меня. В его глазах — не просьба, не извинение. Решение.

И я должна его принять

— Такой разговор, — говорит он тихо, но так, что каждое слово вибрирует в тишине для меня болью, — в котором и ты должна поучаствовать. В котором ты тоже должна быть честной. Со мной. С Кариной. С самой собой

Воздух в библиотеке сгущается, становится тягучим и сладковато-горьким, как остывший крепкий чай с малиновым вареньем.

— Ой, ты меня пугаешь, — воркует Маша.

Конечно же, она не оставит нас теперь наедине.

— Но, может быть, мы лучше вернемся? — спрашивает она. — Праздник как никак.

Ищет лазейку, чтобы ускользнуть от разговора, от серьезной решительности Славы. Чует. Чует, что ей разговор не понравится.

— Я думаю, что праздник подождет, — мрачно отвечает Слава, вглядываясь в глаза настороженной Маши.

— Ладно, не злись, бука…

Маша смеется и на цыпочках шагает к креслу у окна, когда она проходит мимо меня, то кидает на меня раздраженный и напряженный взгляд, но и я теперь отвечаю ей… презрением, которое все же вырвалось из меня спустя десять лет.

Она тайно морщится мне, будто уловила запах гари, и плюхается в кресло, грациозно закидывая ногу на ногу. Ее поза — милый и наивный вызов.

— О чем мы все втроем должны поговорить? — Маша поднимает взгляд на Славу. — Неужели, — она беззаботно смеется и смотрит на меня, — ты наябедничала на меня?