Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

53

Холодный, рыхлый комок снега с громким шлепком расплющивается прямо по моему лицу. Ледышка заскальзывает за воротник, обжигая кожу ледяной сыростью.

— Ой! — вырывается у меня короткий, дурацкий возглас.

Я резко заваливаюсь назад, теряя равновесие. Инстинктивно вскидываю вперёд и вверх ногу в тщетной попытке удержаться хоть на одной точке опоры. Но нет. Мир опрокидывается, закручивается белой метелью, и я с глухим “бух” падаю в пушистый, глубокий сугроб.

Снежная пыль оседает на ресницах. В ушах стучит кровь. И сквозь этот шум пробивается испуганный, искренне обеспокоенный голос:

— Карина! Ты в порядке?! Я целился тебе в плечо, Карина! Честно!

Тяжёлые, быстрые шаги хрустят по снегу. Слава подлетает, заслоняя собой серое зимнее небо. Его лицо, раскрасневшееся от мороза и игры, искажено настоящей тревогой.

Тёмные глаза, такие знакомые и такие родные, выискивают во мне признаки серьезных увечий.

Я лежу, не двигаясь, стряхивая с лица тающий снег. Холодные ручейки тут же текут по вискам к волосам. А внутри всё закипает от внезапного озорства. Старая, забытая шалость.

И пока он склоняется ко мне, протягивая руку, я резко, ловко изворачиваюсь и ставлю ему подножку.

— А-а-а! — его возглас полон самого настоящего испуга.

Он падает рядом со мной в сугроб, тяжело и нелепо, поднимая облако искрящейся снежной пыли. Его элегантная тёмно-синяя куртка мгновенно покрывается белыми разводами.

Я хохочу. Звонко, беззаботно, до слёз.

Так весело!

— Вот тебе! — выдыхаю я и, поднявшись на колени, сгребаю ладонями в мокрых шерстяных перчатках рыхлый, влажный снег.

Он лежит, ошеломлённый, отряхиваясь, и я накидываюсь на него, с размаху припечатывая к его лицу слепленную наспех ледяную лепёшку.

— Вот тебе моя месть! — ещё громче хохочу я, наблюдая, как он фыркает и мотает головой, пытаясь стряхнуть холодную массу.

А потом, всё ещё смеясь, я стряхиваю снег с его лба, с его щёк, с его смешно нахмуренных бровей и… сажусь на него сверху, прижимая его к снегу.

— Лежи спокойно!

Слава тяжело охает под моим весом.

— Так это был хитрый манёвр? — протестующе бубнит он, но не пытается меня сбросить. Его руки лежат на моих бёдрах, тепло сквозь джинсы и его перчатки. — Ты специально упала!

Я наклоняюсь к нему ближе. Пахнет от него морозным воздухом, древесным парфюмом и его собственным тёплым, знакомым запахом, в котором я улавливаю мускус.

Снег тает на его ресницах, они стали тёмными-тёмными, мокрыми. Я поправляю ему сбившуюся набок шапку, и мои пальцы вдруг замирают в воздухе.

Смех застревает у меня в горле. Весь мир сужается до точки. До его лица, до его губ, приоткрытых от учащённого дыхания. Пар вырывается изо рта белыми клубами и тает в пространстве между нами.

Сердце колотится где-то в висках, громко, настойчиво, заглушая всё. Я вдруг, с обжигающей ясностью, понимаю, что хочу его поцеловать. Прямо сейчас. Спустя двенадцать долгих, горьких, запутанных лет. Хочу почувствовать вкус его губ. Не во сне, не в воспоминании, а здесь, наяву, в этом холодном зимнем парке, пахнущем хвоей и свежестью.

В груди вспыхивает яркая, горячая искра. Она пышет жаром, сжигая всю осторожность, все доводы рассудка. Она требует действия. Требует его.

Требует Славу.

Вот так внезапно и неожиданно.

Я вновь медленно выдыхаю облачко пара. Мои ладони в мокрых перчатках крепче впиваются в ворот его куртки.

Слава подо мной замирает. Его широко раскрытые глаза изучают моё лицо, выискивая ответ на немой вопрос. Он видит моё замешательство. Видит моё желание. Оно должно быть написано на моём лице огромными, пламенными буквами.

— Карина, — тихо, с придыханием, шепчет он. — Ты что задумала?

— Заткнись, — срывается у меня шёпот, хриплый и не мой.

И я наклоняюсь. Резко. Неумело. Как юная, неопытная девочка, целующаяся впервые.

Мои губы натыкаются на его губы — холодные от снега. Я чувствую острую, колючую щетину над его верхней губой, она царапает кожу, посылая по всему телу миллион крошечных электрических разрядов. Вкус его — холодная свежесть, сладковатый привкус утреннего кофе и немного ванили.

Мы десять минут назад пили кофе и ели пончики.

Внутри всё замирает и одновременно взрывается фейерверком. Восторг, дикий, первобытный, смешивается с паникой, с невероятным, головокружительным возбуждением.

Мир пропадает. Остаётся только его губы под моими, его тяжёлое, прерывистое дыхание, стук наших сердец, сливающийся в один безумный ритм.

Длится это мгновение, растягиваясь в вечность.

А потом я так же резко, как и началось, отшатываюсь. Отрываюсь от его губ. От его ошеломлённого, обалдевшего взгляда. Он смотрит на меня круглыми, непонимающими глазами.

Я вскакиваю на ноги, вся дрожа, как в лихорадке, и торопливо, сбивчиво отряхиваю куртку, штаны. Не глядя на него.

— Карина, — слышу я его голос, сдавленный, хриплый. — Карина, подожди…

Он пытается неуклюже подняться… А я наклоняюсь, сгребаю ладонями снег. Леплю новый снежок.

— Карина! — он снова окликает меня, уже почти поднявшись.

Я разворачиваюсь и со смехом, который звучит немного истерично, кидаю в него этой снежной массой. Она с тихим шлёпком прилетает ему прямо в лицо.

— Ты опять… — снова фыркает он, — совершила хитрый маневр.

А я, не дожидаясь, разворачиваюсь и бегу. Бегу по тропинке, увязая в снегу. Смеюсь. С горящими щеками и бешено колотящимся сердцем.

— Карина! — кричит он мне вслед, и я слышу его тяжёлые шаги.

Слава бежит за мной.

Я понимаю… Понимаю каждым ударом сердца: этот день, этот снежок, этот поцелуй… Это точка отсчёта.

Точка отсчета нашего нового романа. Нашей новой, хрупкой и такой желанной влюблённости.

И кто знает, куда она нас приведёт на этот раз. Возможно, однажды мы снова осмелимся назвать друг друга «муж» и «жена».

А, возможно, и нет.

Главное, что я сейчас совсем не против того, чтобы Слава догнал меня, повалил в снег и поцеловал.