Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

2

10 лет назад

— Слава настоял, чтобы мы познакомились, — шепчет Мария и слабо улыбается, а я все же делаю шокированный глоток кофе. — А я всего этого боялась… и боюсь…

Молочная сладость, терпкая горечь арабики… Хороший кофе. Вкусный.

Я понимаю, почему Слава устроил нам встречу.

Это действительно очная ставка, на которой я могу узнать всю правду, а это правда выжжет из меня, из моего сердца, моей души все сомнения, вопросы, недоумение…

— Как долго? — спрашиваю я.

Наверное, я даже благодарна Славе за то, что он поступил так ультимативно и бескомпромиссно, ведь его решение все обрубить резко и быстро лишило меня слез.

— Полгода, Карина, — отвечает Слава.

— Но я… я год люблю, — виновато говорит Мария.

Тепло картонного стаканчика уже не греет, а жжет пальцы сквозь перчатку. Сладкий запах тыквы смешивается с запахом молока, мокрого асфальта. Горько-молочный привкус все еще на языке.

Я сглатываю.

Полгода они вместа. Год Мария влюблена в моего мужа. Да, и около года назад у нас начались ссоры. Редкие, но меткие: я била посуду, а он переворачивал мебель, а потом мы, конечно, мирились.

Потом ссор не стало. Да, примерно полгода назад все затихло, и я обрадовалась тому, что что мы пережили кризис в наших отношениях. Отделались только скандалами. Это такая мелочь, когда другие в нашем возрасте громко разводятся, устраивают суды, отбирают детей и унижают дележкой имущества.

Я смотрю на Марию, в ее виноватые глаза. Потом — на Славу, на его каменное лицо.

Воздух снова не лезет в легкие. Слишком тесно. Слишком больно.

Я мягко, почти невесомо, вытягиваю свою руку из стального захвата Славы. Его пальцы разжимаются нехотя. Это движение кажется мне целой вечностью. Секунда, другая, и я, наконец, свободна.

Я делаю шаг назад. Потом еще один. Хруст сухих листьев под сапогами — единственный звук в оглохшем мире.

Я плавно разворачиваюсь и иду прочь по аллее. Не бегу с криками и слезами. Нет. Когда кричат и ревут, то, значит, сердце еще живо, а мое убили за несколько секунд. Несколькими словами. Одной встречей.

Мое тело движется само, на автомате. Ноги переставляются, как у сломанной куклы. Спина прямая, взгляд устремлен в серую дымку впереди. Я зомби. Пустая оболочка, из которой только что вырвали душу. В руке все еще теплится стаканчик с чужим кофе.

Звуки — ветер в ветвях, крики ворон — доносятся до меня как сквозь толстое ватное одеяло. Мимо проносится подросток на самокате.

Сзади слышу голос Славы. Тихий, но четкий и ровный, как у врача сообщающего диагноз:

— Ей нужно время… И сейчас я должен быть с ней.

— Да, я все понимаю, Слава, — отвечает Мария.

Ее голос — покорный шепот, и сейчас я даже представить не могу, что она способна на крики.

Что-то заставляет меня обернуться. Какая-то последняя, отчаянная судорога умирающей надежды, что Слава крикнет: “Мы тебя разыграли, дурочка!”.

Я смотрю через плечо и вижу…

Мария делает два коротких быстрых шага к Славе. Встает на цыпочки и быстро, по-хозяйски, чмокает его в колючую щеку. Этот влажный, короткий звук — как щелчок кнута. Ветер доносит сквозь шелест листьев до меня ее шепот, предназначенный только ему:

— Ты был прав… Она у тебя очень спокойная. Я так боялась криков… истерики…

Слава натягивает кривую, безжизненную улыбку. Он не смотрит на нее. Он смотрит на меня, а я на него.

Этот момент я запомню на всю жизнь. Этот взгляд, этот ветер между нами, эту долбанную каркающую ворону под ясенем и желтые листья под ногами. Я так четко не буду помнить наш первый поцелуй, как это мгновение, в котором много красоты женского отчаяния.

— Что ты, Маш. Это только начало. Впереди разговор с детьми. Вот это будет… — Он не договаривает, машет рукой. — Эта встреча только начало.

Разговор с детьми. Новый круг ада.

Мария прослеживает его взгляд и встречается с моим. Ее щеки вспыхивают, а ее глаза — большие, голубые — расширяются.

Она стыдливо отступает от моего мужа, от моего Славы. Будто ее поймали на месте преступления. Да, мы же еще женаты, а значит поцелуи даже в щечку на моих глазах — неприемлемы.

— Я пойду, Слав… До свидания, Карина, — бормочет она и, не дожидаясь ответа, почти бежит прочь, в сторону выхода из парка. Ее красное пальто мелькает между деревьями.

Я стою. Смотрю, как она исчезает.

Спокойная.

Вот как он меня преподнес.

Удобная и совсем не истеричка. Все поймет и кричать не будет.

Слава смотрит вслед Маше несколько секунд, а потом разворачивается и решительным, размашистым шагом идет ко мне.

Зачем? Зачем он возвращается? Добить? Насладиться своим мужским триумфом над тихой и раздавленной женой.

Он останавливается передо мной. Его лицо — непроницаемая маска, лишь глаза — темные и полны обреченной печали. Печали обо мне, о нашем браке, о нашей любви.

— Что тебе еще нужно? — сиплю я.

Мой голос чужой, надтреснутый.

— Я не могу сейчас оставить тебя одну, — спокойно отвечает он. — Ты можешь натворить глупостей.

Он смотрит на меня так, будто я неразумный, капризный ребенок. Или старуха в деменции. Не жена, с которой он прожил пятнадцать лет, а кто-то, кого он обязан взять под контроль и временную опеку..

— Мы вернемся домой, — продолжает он своим ровным, убийственным тоном. — Развод — это не только мое признание, Карина. Это новый этап жизни нашей семьи. Долгий, серьезный и сложный этап в жизни каждого из нас.

— Оставь меня…

— Пойдем домой, — продолжает он, его голос пытается быть мягким, но выходит команда. — Я заварю тебе успокоительного чая. Ромашку. Или мяту. Что хочешь. И мы… продолжим разговор. О разводе. О детях. О том, как будем жить дальше.

Он не берет меня под руку снова, но стоит близко, готовый поймать, если «натворю глупостей».