Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

14

9 лет и 3 месяца назад

Веранда. Запах мокрой поздней сирени и недавно постриженной травы смешивается со терпким ароматом чая в моей чашке.

Теплый июньский воздух обволакивает, но внутри — холодно и напряженно. Я в таком состоянии уже месяц.

Месяц мои сыновья отказываются со мной говорить и видеться.

Я сжимаю фарфор, пытаясь впитать хоть каплю тепла. Напротив — Маша. Ее лицо спокойное, умиротворенное.

— Карина, все хорошо, — ее голос мягкий. Она отодвигает прядь каштановых волос. Они… они психуют, конечно, но мы со Славой… мы дышим ровно. Терпим. Не давим, — Она делает маленький глоток чая, — Как только самые острые колючки пригладим… они будут готовы и с тобой поговорить. Возраст такой…

Вдруг мои сыновья найдут в ней то, чего недодала я? Вдруг ее тишина, ее ванильное спокойствие заменят им материнское тепло? Вдруг они ко мне остынут окончательно.

И у меня нет никаких рычагов давления на сыновей, а Маша будто читает мои мысли и говорит:

— Я не пытаюсь им заменить маму, — слабо улыбается, — маму никто не заменит.

Ее рука — теплая, мягкая — ложится поверх моей ледяной.

— Карина, слушай меня, — ее голос становится тише, но тверже. Сейчас… сейчас в твоем положении… — она чуть выделяет слово, — …важен покой. Для тебя и малыша.

— Для мальчиков, — Маша продолжает, не замечая, как я впилась в нее взглядом, — беременность матери… это всегда сложнее. Больнее. Чем когда… ну, когда у отца появляется ребенок от новой женщины. Видимо, мужская ревность к маме играет…

Она чуть смущенно опускает глаза.

Она замолкает. Румянец заливает ее щеки. Она отводит взгляд, нервно берется за чашку, подносит ее к губам, будто пытаясь спрятаться за тонким фарфором. Ее пальцы слегка дрожат. Этот жест… этот внезапный стыд…

Я вдруг понимаю, что… Маша беременна от Славы. У них получилось.

— Какой срок? — тихо спрашиваю я.

— Ты не поверишь… — она поднимает на меня взгляд. — Два месяца уже… Наши детки будут ровесниками. Разница будет совсем небольшая…

Озноб пробегает по плечам от ее улыбки.

В кармане кардигана на бедре вдруг — жужжание. Вибрация. Резкая, навязчивая. Телефон. Я машинально лезу в карман, пальцы нащупывают холодный пластик. Вытаскиваю. Экран светится: "Андрей".

Глоток воздуха. Мое спасение от Маши?

Подношу трубку к уху. Голос вырывается сам, хриплый, но пытающийся быть нормальным: "Да, милый?"

Тишина в трубке. Нехорошая тишина. Тяжелая. Прерывистое дыхание. Потом — хрип. Сдавленный, мучительный. Будто кто-то пытается говорить сквозь тряпку, зажатую в горле.

— Ка… Карина… — Андрей. Но это не его голос. — За… задержусь…

Потом — резкий вдох, переходящий в стон. Глухой. Страшный.

И вдруг — другой голос. Чужой. Мужской. Низкий. Профессионально-ровный, но жесткий. Словно из полицейского протокола:

— Мужчина, лежите спокойно.

И снова Андрей, уже еле слышно, заплетающимся, мокрым от боли языком: — Жену… предупредить… надо… Задер… жусь…

— Андрей?! Что случилось?! Где ты?! — кричу я, вскакивая. — Андрей!

Чашка с чаем опрокидывается. Теплая жидкость растекается по стеклу столика, капает на мои босые ноги. Не чувствую.

— Вашего мужа избили, — тот же чужой голос, четкий, безэмоциональный. Звучит как приговор. — Группа подростков на парковке. Вызов скорой. Едем в приемный покой Первой горбольницы. Приезжайте.

Телефон выскальзывает из онемевших пальцев. Падает на деревянный пол веранды. Глухой стук.

Звук падающего телефона. Запах разлитого чая — горький бергамот. Холодные капли на ногах.

Это мои сыновья постарались. Это они. И за что? За то, что он заботился обо мне? За то, что спасал меня вечерами от тоски? За то, что был рядом теплый, уютный и за то, что готовил мне ужины? За то, что я стала чаще улыбаться и даже смеяться?

За то, что я лишь хотела жить дальше?

Инстинктивно закрываю живот ладонями. Слезы застывают в глазах.

— Карина…

Я наклоняюсь, поднимаю телефон и медленно, будто в трансе, спускаюсь с веранды.

— Карина, что случилось?

— Мне надо в больницу, — сипло отвечаю я, а внизу живота тянет, но я не замечаю это нехорошей боли. — К моему мужу.