Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

24

Настоящее время

Тишина библиотеки нарушается лишь шелестом бумаги и скрипом скотча. Сквозь высокие окна льется золотое солнце, и в его лучах танцуют пылинки.

Я замираю у щели между дверью и косяком, дыхание затаив. Сердце стучит чуть громче, чем нужно.

Я подглядываю за Лорой и Артуром. Им уже по девять. Скоро будет по десять.

У низенького столика на ковре из плотного красного ворса — островок детской сосредоточенности.

Моя Лора ловко оборачивает в серебристую бумагу коробку с куклой. Ее светлая кожа на фоне алого ковра кажется фарфоровой с темными точками веснушек на носу.

Рядом Артур. Копия Славы в миниатюре — такой же вихрастый темноволосый мальчишка, с карими глазами, полными сейчас яростного недовольства. Он борется с кукольным домиком и рулоном ярко-розовой бумаги. Бумага мнется, не поддается, скотч слипается не там, где надо.

Начинает злиться.

— Она же мелкая! — срывается у Артура голос, сдавленный от усилий. Он с силой отпихивает от себя катушку скотча, которая покатилась по ковру. — Зачем, зачем упаковывать для нее подарки?! Это же лишняя морока! Она все равно все разорвет!

Лора не отрывается от своей коробки, лишь поднимает на него взгляд. Серьезный, взрослый. Она сдувает со лба непослушный локон.

— Всегда надо запаковывать подарки, — говорит она четко, будто зачитывает закон. — Такие правила.

Артур упрямо щурится, исподлобья наблюдая за ее ловкими пальцами.

— Кто придумал такие дурацкие правила? — ворчит он.

Лора поднимает на него взгляд. И вдруг улыбается. Искренне, по-детски, растягивая веснушки.

— Эти правила придумал тот, — она делает маленькую паузу для важности, — кто первый решил подарить подарок.

Артур замирает. Смотрит на нее с подозрением, сомнением, а потом… просто смотрит.

Карие глаза чуть расширяются. Лора опять поставила его в мальчишеский тупик растерянности.

Он молча тянется к рулону розовой бумаги, уже без прежней злости. Я едва сдерживаю улыбку, наблюдая, как его пальцы, еще неуклюжие, старательно разглаживают бумагу на углу кукольного домика.

Тихо отступаю от двери, поправляя непослушную прядь волос. Оставлю их.

Разворачиваюсь в полумраке коридора

У лестницы натыкаюсь на Машу. Лицо бледное под аккуратным макияжем, пальцы нервно перебирают край светлого кардигана. Глаза — большие, голубые — мечутся от меня к двери библиотеки.

— Карина, не видела Артура? — голос ее звучит неестественно высоко, с металлической ноткой.

— В библиотеке, — кидаю я коротко, делая шаг к лестнице. — С Лорой. Упаковывают подарки для Катеньки. Увлеклись.

Вижу, как в глазах Маши нарастает знакомое беспокойство. Словно тень падает. Она делает резкий шаг в сторону библиотеки.

Вот она, эта вечная тревога. Будто в тихом шепоте детей, в их общей возне, она видит не невинную дружбу, а отголоски нашего с Славой прошлого, его гены, бунтующие в сыне, мои — в дочери. Будто их детская близость — это угроза ее миру. Ее семье.

Инстинктивно, прежде чем она успевает сделать еще один шаг, я обхватываю ее запястье. Ладонь у нее холодная, как мрамор. Заставляю себя встретиться с ее взглядом. В нем — паника и что-то глубинно-неприязненное.

— Маша, — говорю я тихо, но твердо, стараясь вложить в голос убедительность. — Пусть вдвоем побудут. Они заняты. Увлечены. Расслабься. У них все хорошо. Они же дружат…

Она дергает рук. Сила неожиданная для ее хрупкости.

— Не указывай мне! — шипит она, и ее шепот обжигающе резок в тишине коридора. Губы поджаты в тонкую злую нить. — Я его мать…

Она вырывается одним резким движением, толчок отбрасывает меня на шаг назад. И прежде чем я успеваю что-либо сказать, она уже у библиотеки и распахивает дверь.

— А чем это вы тут так увлеченно заняты? — слышу ее нарочито-бодрый, фальшивый голос. — Артур, милый, давай я тебе помогу с этим домиком? Вижу, не справляешься…

Ответ Артура доносится глухо, но раздражение в нем слышно четко:

— Мам, не надо! Я сам справлюсь!

— Ну тогда я тут с вами рядышком посижу, книжки почитаю, — тут же парирует Маша, и в ее тоне слышится неумолимое решение. Шаги ее легкие отступают глубже в библиотеку. — Не стесняйтесь, продолжайте.

Маша, что же ты творишь?

Столько лет прошло, а ты все оглядываешься назад и боишься.

Спускаюсь по лестнице, а затем через минуту выхожу на крыльцо дома подышать свежим воздухом, ведь за Машей всегда тянется липкая духота подозрений и ревности.

Прохладный воздух августовского утра бодряще щиплет щеки, пахнет скошенной травой и нагретой солнцем хвоей.

Слава стоит внизу, у подножия ступенек, спиной ко мне. Телефон прижат к уху. Его голос, обычно ровный и властный, сейчас звучит с редким, почти буйным раздражением.

— Я на день рождении внучки, — он проводит свободной рукой по взъерошенным темным волосам, в которых серебряные нити стали заметнее. — Сегодня я не буду отвечать на звонки, даже если весь офис дотла сгорит! Даже если он провалится в ад совсем советом директоров!

Он резко сбрасывает звонок, с силой засовывает телефон в карман летнего льняного пиджака. Потом запрокидывает голову, хрустит шейными позвонками, разминая затекшие мышцы. Солнце золотит его профиль, резче очерчивая скулы, густые брови. Он оборачивается, замечает меня на крыльце. И улыбается. Настоящей, теплой, чуть усталой улыбкой, которая на мгновение стирает с его лица следы минутной ярости.

— Привет, Кариш, — говорит он, поднимаясь по ступенькам ко мне. Его шаги тяжелые, уверенные.

Он подходит вплотную, и прежде чем я осознаю его намерение, его рука обнимает мои плечи, а губы мягко, по-родственному, касаются виска. Запах его парфюма — древесно-пряный, знакомый до боли, но почему-то сегодня кажущийся другим, более острым, — ударяет в ноздри. И я… вздрагиваю. Всем телом. Нервно, неожиданно сильно. Как от внезапного удара тока.

— Ты в порядке? — спрашивает он, — спрашивает он, отстраняясь, но рука еще лежит на моем плече.

Его взгляд скользит по моему лицу.

Дверь позади нас с громким скрипом распахивается. И на пороге, залитая утренним солнцем, появляется она. Маленькая именинница. Трехлетняя Катенька. В пышном розовом платье, усыпанном стразами, с блестящей пластиковой диадемой на светлых кудряшках. В руке — волшебная палочка с большим розовым сердечком на конце. Глазенки сияют восторгом.

— Деда! Деда прие-ехал! — визжит она на весь участок, топая крошечными босыми ножками по теплому мрамору крыльца. Она бросается к Славе, как пушинка.

Слава со смехом подхватывает ее на руки. Розовое облачко платья вздымается.

— Ого! Кто это у нас сегодня такой нарядный? — он заглядывает ей в сияющее личико, подбрасывая легонько. — Принцесса?

Катя мотает головой, кудри разлетаются. Диадема съезжает набок.

— Не-а! — звонко объявляет она, чуть картавя на "л". — Я волшебная фея!

— Волшебная фея? — Слава притворно-изумленно поднимает брови. — А волшебная фея чего?

Катя надувает щечки, собираясь с мыслями. Потом важно выпрямляется у него на руках, сжимая свою палочку.

— Я — Волшебная Фея Волшебной Любви! — выпаливает она, сияя.

И прежде чем кто-либо успевает среагировать, она резко взмахивает розовым сердечком. Сначала указывает на меня. Потом стучит им по лбу Славы. Легко, по-детски нежно.

— Бдысь! — торжественно произносит она. — Теперь у вас много любви.

Смеется, довольная своим колдовством, обнажая мелкие молочные зубки.

— И я феячу навсегда, — Катя машет палочкой и опять обнажает мелкие зубки в улыбке, — вот такая я фея.