Бывший муж. Ты забыл, как любил меня

4

10 лет назад

Тепло фарфора согревает пальцы, но не душу. Там, внутри, продолжает выть ледяной ветер, принесенный из парк

Слава доливает мне вторую порцию горьковато-мятного чая, и я послушно делаю глоток. Жидкость обжигает язык, но действительно немного отпускает спазм в груди.

Я встаю и иду в гостиную. Все важные разговоры мы ведем там. Сажусь в кресло, а Слава идет к сыновьям.

Слава поднимается по лестнице, его шаги гулкие, тяжелые.

Я прижимаю теплую, почти пустую чашку к груди.

Шаги Славы — шаги палача, идущего за следующими жертвами. Моими мальчиками. Моими сыновьями. Он их не пожалеет, ведь так лучше.

Ведь так правильно.

Ведь так он решил.

— Костя, Гриша, спуститесь в гостиную, пожалуйста. Есть серьезный разговор, — его голос доносится сверху, приглушенный, но властный.

В ответ я слышу недовольное мычание, а потом звонкий, еще не до конца сломавшийся голос Гриши.

— Пап, да достали эти серьезные разговоры! Что опять? У нас в школе все нормально! Нечего нам мозги колупать!

"Да идите вы…" — бурчит Костя, глуше, словно сквозь зубы.

Его слова сливаются со звуком удара кулаком обо что-то мягкое — вероятно, подушку.

Опять психует. Наверное, хотел поиграть в приставку, а тут отец со своими серьезными разговорами.

Я вслушиваюсь в каждый звук. В скрип кровати под вставшим телом, в шаркающие шаги по ковру, в подростковое недовольное ворчание, как мы надоели.

Чай действительно немного притупил остроту паники, но оставил взамен ледяную, тяжелую пустоту в груди.

Сыновья не хотят. Они сопротивляются. Они еще не знают, что этот разговор — не про оценки и поведение. Он про то, что их мира, такого привычного и устойчивого, больше не существует.

Парни продолжают пререкаться. Их голоса сливаются в раздраженный гул, и я слышу, как терпение Славы лопается.

— Я сказал, спуститься вниз! Немедленно! И прекратить ерничать! — рявкает он так, что я вздрагиваю здесь, на первом этаже.

Через минуту он возвращается ко мне в гостиную. Нервно расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке, будто она его душит.

Потом проводит ладонью по шее, будто на шее все еще осталась невидимая удавка. Подходит к окну, резко дергает штору, хотя света и так мало.

Проводит рукой по волосам, взъерошивая их, а после приглаживает их.

Нервничает и не знает, чего ждать от сыновей.

— Тебе бы тоже выпить чая, — усмехаюсь я.

Наши взгляды вновь пересекаются, и он немного щурится:

— Я справлюсь без него, Карина.

Затем садится в кресло рядом со мной, поправляя манжеты рубашки, которую я ему стирала. Руками, Ведь машинная стирка не убрала бы желтые разводы от пота на воротнике.

Слава не может спокойно сидеть в кресле. Встает и возвращается к окну, у которого замирает, спрятав руки в карманы брюк.

Раздаются тяжелые, недовольные шаги на втором этаже, а после — по лестнице. Сыновья спускаются нехотя, волоча ноги.

Вваливаются в гостиную.

Первым идет Костя, мой старший, мой почти мужчина. Четырнадцать лет. Высокий, худой, угловатый. В его темных, как у отца, глазах застыла вечная подростковая скука и раздражение. Волосы взлохмачены, на нем растянутая толстовка с черепом и рваные джинсы. За ним плетется Гриша.

В свои двенадцать он еще сохранил детскую припухлость щек, но изо всех сил пытается копировать старшего брата: та же наглая походка, та же насупленность. Он в яркой футболке с мультяшным монстром, которая кажется сейчас кощунственно веселой. Глаза — мои, серо-голубые — сейчас широко раскрыты, но не от удивления, а от наглого вызова.

Они не садятся, а именно падают на диван, с шумом проваливаясь в мягкие подушки.

— Ты толкнул! — тут же шипит Гриша на брата. — Двинься!

— Сам подвинься! — огрызается Костя и пихает его плечом.

— Заткнись!

— Сам заткнись!

— Тихо! — обрывает их Слава, оглядываясь на сыновей.

Мальчики закатывают глаза почти синхронно, демонстрируя полное пренебрежение к нашей взрослой суете.

Слава тяжело выдыхает. Смотрит куда-то сквозь них, сквозь меня, сквозь стены этого дома. — Мы с мамой разводимся, — отрезает Слава.

Тишина. Она не просто наступает — она обрушивается на нас, густая, вязкая, оглушающая. Я перестаю дышать. Я вижу, как замерли мальчики. Даже их напускная наглость испарилась, оставив на лицах растерянность. Проходит, наверное, целая минута, прежде чем Костя отстраненно хмыкает. Кривая, циничная ухмылка трогает его губы. — А я уж думал, когда. Ждал этого.

Гриша, наоборот, вскакивает с дивана, будто его ударило током. Его глаза мечутся между отцом и мной, в них плещется непонимание и страх. Он открывает рот, закрывает, а потом растерянно садится обратно к брату и рявкает в пустоту: — Какого черта?!

Костя цыкает на него и с видом старшего, все понимающего гуру, хлопает по плечу. — Забей, братан. А после этого он встает, потягивается и небрежно шагает к дверям гостиной. — Пошли порубимся в приставку.

— Костя, вернись, — слова вырываются из моего горла сухим шепотом. Мой голос меня не слушается. — Разговор еще не окончен. Он останавливается в дверном проеме. Медленно разворачивается. Его лицо — непроницаемая маска. Он смотрит на Славу, потом на меня. И поднимает руку, показывая нам обоим средний палец. — Да пошли вы к черту, — бросает он холодно и исчезает в коридоре.

— Я в любом случае нашел хорошего детского психолога, — говорит Слава и вновь смотрит в окно, — без него, видимо, не обойдемся.