Где-то во времени. Часть вторая.

Часть 55

— Дальше куда?! — не унимался Гарик, пока мы стремительно приближались к большому перекрестку с проспектом Победы. — Налево, направо?!

Впереди мелькали огни проезжающих машин. Мы вылетали с небольшой улицы, где по вечерам движения практически не было, но тащить на оживленную дорогу бронелёт психопата — не самое лучшее решение.

Словно в подтверждение моих слов за спиной послышался грохот сминаемого металла и мерзкий визг захлебнувшейся мигалки экипажа ДПС. Очертания темного приземистого корпуса ховера сминали милицейскую легковушку, толкая ее перед собой подобно игрушечному валику. Во все стороны летели брызги стёкол и обрывки покорёженного металла. Шансов выжить у находившихся внутри сотрудников попросту не было.

Бабон резко вильнул в сторону, избегая участи повторить судьбу ДПСников, и, подпрыгнув на пешеходном бордюре, чудом избежал столкновения. Тем временем бронелёт стремительно набирал ход, подминая под себя то немногое, что осталось от милицейской машины.

— Давай прямо! — крикнул я, ничего не соображая.

За боковыми стёклами резко возникла синеватая черта, сопровождаемая завихрениями то ли дыма, то ли какого-то газа. В это же мгновение Боливар качнуло, и я чуть было не вылетел из машины. По стёклам с хрустом побежала сеть мелких трещин. В торце дома на противоположной стороне проспекта возникло огромное облако осыпающихся осколков.

Я не понимал, какой смысл в том, чтобы забавляться стрельбой мимо цели из рельсотронной пушки? Может быть, так Трэйтор мстил нам за выстрел из РПГ? Играя, как кошка с мышкой, перед тем как сожрать?

Несмотря на почти бессознательное состояние, я всё же понимал, что вести прицельный огонь он не будет. Ведь тогда ему действительно придется собирать медальоны по всему городу. А про сохранность головы и речи никакой быть не могло. К тому же рано или поздно на шум всё равно прибудет ОМОН или спецназ. Они, конечно, поначалу не поймут, с чем имеют дело, но при достаточном количестве смогут одолеть психопата. Особенно, если тот покинет свой чудо-броневик. А в одиночку, пусть даже и в оптическом камуфляже, и с футуристической винтовкой, вряд ли он справится с толпой подготовленных дядек. Должно быть, психопат и правда забавлялся, надеясь в скором времени загнать нас в какой-нибудь тупик или прижать к фасаду здания, только при этом убивая невинных людей. Чёрт его знает, сколько человек только что отошли на тот свет, когда в одну секунду сетку квартир прошила влетающая болванка.

— Это замкнутый круг! — крикнул я. — Он не будет стрелять по нам, но и не отстанет! Ему нужны медальоны и моя башка! А пока не получит, он полгорода разнесет!

— Держитесь! — Мезенцев вдавил клаксон, разбавив рев буханки собственным матом.

Мы вылетали на красный. Проспект здесь брал довольно крутой подъём, и стоящие на горке автомобили уже снимались с ручника, начиная трогаться, а спускающиеся сверху катили себе спокойно на разрешающий сигнал. Я только и успел, что вцепиться в столик, подперев ногой носилки Нат, а Вован упереться руками в разные стенки салона.

Каким-то чудом Гарик умудрился проскочить между бампером и капотом двух легковушек, после чего резко вильнул на середине перекрестка, обогнув спускающуюся машину.

Позади раздался визг тормозов и грохот удара тонкого автомобильного металла о броню. Было очевидно, что ховер попросту проложил себе путь сквозь оторопевшие легковушки. Вой милицейских сирен бабона смешивался со скрипом салона Буханки и ревом двигателя.

Мы пролетели перекресток, нырнув в темную кишку улицы Кудрявцева, которая теперь проходила между небольшими одноэтажными домиками частного сектора и задворками авторынка «Искра». У нас оставалось несколько секунд, чтобы попытаться сообразить, что делать дальше. Иначе потом придется неизбежно сбавлять скорость, дабы успеть вписаться в поворот на Сталелитейную, где нас скорее всего и прижмет Трэйтор.

Парни матерились, пытаясь понять, что делать. Я широко расставил ноги и схватился за голову.

Этому безумию должен настать конец!

Хотелось открыть глаза и оказаться дома среди родных, но это было уже невозможно!

Никогда больше невозможно!

Чёртов Трэйтор положил всему этому конец, превратив родителей в обезображенные черные манекены и смешав тесную полуторку с обломками бетона одним единственным выстрелом.

«Чего ты хочешь?! — всплыли в мозгу слова безумного мужчины, приставившего нож к горлу, требуя ответа. — Чего ты хочешь именно сейчас больше всего на свете?!»

— Надо свалить! — крикнул я, с трудом удерживая равновесие. — Свалить неведомо куда, лишь бы подальше отсюда!

— Нужен переход! — ответил Гарик. — Переход, сука!

— На хрен ваши переходы! — Вишняков пытался примкнуть снаряженный бубен. — Я хочу убить эту тварь! Тормози, Гарик!

Бабах решительно двинулся ко мне, но тут же плюхнулся на спальное место, когда буханка подскочила на дорожной выбоине.

— Нет, Вован, нет! — я выставил перед собой руки, прочитав в безумном взгляде твердое намеренье выскочить из машины и напасть на бронелёт. — Это ничего не даст, он грохнет и тебя!

— Да по херу!

— Ай, сука! — взвизгнул Гарик, как раз в тот момент, когда медальон пронзил меня электрическим током, подобно тому, как это было в подвале.

Даже Вован подскочил как ошпаренный, хватаясь за грудь.

— Что за дерьмо?! — я схватился за голову, почувствовав, как внутри черепа словно надувают большой пузырь, прижимающий мозги к костяным стенкам с обратной стороны. — Сука!

В глазах потемнело, и в дрожащей пелене стремительно замелькали образы миров, дорог, деревьев, переходов. Все они наслаивались один на другой, пронизанные зеленоватыми молниями.

— Какого хрена?! — крикнул Вован и, выронив «Сайгу», размахивал руками в воздухе в попытке быстро сорвать с шеи медальон.

Впереди раздался глухой треск, но всё же достаточный, чтобы его можно было различить сквозь рев мотора и вой милицейской сирены. У меня возникло абсолютно неуместное сравнение со звуком рвущегося пододеяльника, если бы двое домочадцев тянули его в разные стороны.

— Палыч, сука! — ворвался в голову хриплый крик Винчестера. — Я не знаю, как ты это делаешь, но продолжай!

— Чего? — я разразился отборным матом, схватившись за разламывающуюся голову.

— Нет! Нет! — орал Бабах. — Надо его грохнуть!

Темная пелена с образами немного спала, и я смог различить крайние дома частной застройки, промелькнувшие за дверным проёмом. В окнах горел свет. Редкие прохожие бросались прочь от дороги, по которой неслись громыхающие машины и милицейский бобик с мигалками. Мы приближались к повороту, вот только Гарик вовсе не собирался тормозить, продолжая материться и набирать скорость.

— Что ты делаешь?! Расшибемся же… — начал было я, но посмотрев вперед увидел дрожащие очертания перекрестка, искаженного потоками горячего воздуха. — Как это?

— Пусти! Пусти говорю! — кричал Бабах.

Что-то настойчиво трепало меня за ногу. Я, чувствуя себя словно помещенным в чан, заполненный жидким цементом, бросил взгляд вглубь салона.

Вован порывался пробиться к выходу, но какой-то смуглый грязный червь настойчиво бросался ему на грудь, после чего тот плюхался на задницу, получая всё новые и новые тычки, лишавшие его возможности подняться.

Я опустил взгляд и понял, что это Нат с остервенением бьет меня по колену чем-то тяжёлым. А странным червём оказалась высунутая из-под покрывала нога. Девушка лягала Вовку, не давая тому продвинуться к выходу.

— Бросай, чтоб тебя! — не столько услышал, сколько разобрал я по движению губ брюнетки.

Я словно оказался между нескольких миров еще задолго до того, как Боливар влетел в мерцающий переход. Размышления, отчаянье, даже сознание — всё это исчезло, растворившись в горячем цементе смещающегося времени и пространства.

Я выхватил из пальцев девушки зажатую гранату и быстро повернул верхнюю рифленую крышку. В черном цилиндре что-то щелкнуло, и в ладонь уперлась настойчиво порывающаяся отделиться скоба предохранителя. Я тупо провернул импульсный конденсатор в руке, и железка со звоном отлетела куда-то в мутную черноту салона.

Даже задувающий ветер престал пронизывать осенним холодом. В опустевшей голове повисла звенящая тишина, и я аккуратно направил цилиндр в открытый проём, разжав пальцы. Кажется, Вовка и Гарик продолжали материться, а двигатель надрывно реветь. Ховер Трэйтора сделал еще один выстрел, видимо, на этот раз устал играть в садистские игры, вознамерившись поразить цель. Но верный Боливар, заслуги которого по спасению наших никчемных жизней мы так ни разу не признали, уберег и в этот раз, подскочив на стыке асфальта и отсыпанной щебнем дороги.

Болванка зарылась под дно машины, медленно отправив нас в свободный полет. Сквозь гаснущие сознание я видел, как стремительно приближается просвет вырванной двери, пока не почувствовал крепкую хватку пальцев девушки на поясном ремне.

Время замедлило бег, а воздух превратился в тягучий кисель. Остановившиеся мысли уступили место приятной безмятежной тишине и черноте, среди которых вспыхнуло отчетливое выражение заплаканных, любящих маминых глаз, а на плечи легла отцовская ладонь. Последнее видимое и чувственное воспоминание родного мира, в который больше никогда не суждено будет вернуться.

«Приди, какой ты есть. Какой ты был. Я хочу, чтоб ты был…» — прозвучал голос Курта Кобейна в надвигающейся тьме.

Похоже, здесь было раннее утро. Хмурое пасмурное утро в мире ранней весны или навсегда застывшего одиночества. В воздухе пахло сыростью и запустением. Освещение не менялось уже второй час, словно кто-то неведомый пригвоздил солнце к небосводу, оставив его сокрытым за густой пеленой низко плывущих облаков.

Боливар прижался к обочине асфальтовой дороги напротив обветшалых фасадов двухэтажных домов. Вместо нижнего ряда привычных окон виднелись широкие витрины с давно осыпавшимися стёклами. Их осколки так и лежали на асфальте, покрытые толстым слоем пыли. Должно быть, мне следовало удивиться странности застройки небольшого городка.

Дома из мелкого серого кирпича стояли по левую сторону. За ними виднелось еще несколько улиц, а по правой не было ничего, кроме бескрайнего поля смятой пожухлой травы. Словно кто-то разрубил обычный городок по центральной улице, а потом резко развернул линию разреза в прилегающее поле.

Создавалось такое чувство, что совсем недавно повсюду лежал снег, а сошел лишь пару дней назад. Может быть, здесь конец апреля. А может, здесь так было всегда. В любом случае я мог просто смотреть вдаль, наблюдая за тем, как низкие облака смыкаются с застывшими волнами пожухлой травы у самой линии горизонта.

С опустевшей душой я медленно отковыривал и отрывал от головы спекшиеся волосы. Запах паленой органики вновь и вновь оживлял в памяти шар неистово мечущихся огненных змей и обугленные тела, отброшенные взрывом к школьному фасаду. Это было какое-то ментальное истязание, настолько изнурившее ресурсы организма, что я больше не мог на него реагировать.

Внутри поселились холод и пустота. Прямо как тогда, в душевой города вырванных сердец.

Какой я был дурак!

Как же тупо и глупо теперь выглядело мое нытье. Несчастный и непонятый. Что за чушь? Но теперь уже ничего нельзя изменить.

Гарик курил, прислонившись спиной к водительской дверце. Уголек «Мальборо» и оранжевый кузов Боливара были единственными яркими пятнами на фоне серо-коричневых тонов. Калаш стоял рядом, прислоненный стволом к борту буханки, забрызганной челябинской грязью.

Из салона раздавалось приглушенное поскрипывание и шорохи одевающейся Нат. Сквозь покрытые паутиной трещин стёкла не было видно, что именно делает девушка. Впрочем, я и не собирался подглядывать. Движения давались брюнетке тяжело, так что такая простая процедура, как одевание, оказалась непростой и длительной задачей. Впрочем, она всё равно выгнала нас из машины, отказавшись от помощи.

Вишняков ходил вдоль пустых зданий с «Сайгой» наготове, заглядывая в темные проёмы витрин отсутствующим взглядом. Вернее, это был не Вишняков. Скорее какая-то блёклая, высокая, осунувшаяся, худощавая тень прежнего Вована медленно переваливалась с ноги на ногу.

Чем-то этот день напоминал атмосферу города вырванных сердец, но я не видел поводов для беспокойства. Туман отсутствовал. Медальоны тянули дальше по дороге, но делали это нерешительно, словно понимая, что сейчас лучше всего оставить нас в покое на некоторое время. Появления Трэйтора мы тоже больше не опасались.

Нат с состраданием в голосе объяснила, что импульсный конденсатор как раз и нужен для того, чтобы заметать следы. Какое бы крутое оборудование ни было доступно кустосу-отступнику, отследить наш скачок в ближайшее время он точно не сможет. На данный момент такого объяснения оказалось достаточно.

Я сидел, прислонившись спиной к кирпичному простенку между выбитыми витринами, опустив задницу на конструкцию из колотого кирпича и обрывков картонных коробок. Было холодно. Я скинул летнюю изодранную рубашку и натянул родной свитер с высоким воротом, накинув поверх расстегнутую обдергайку. Зато летние брюки пока еще справлялись, не считая того места, где была разодрана штанина. Грязная кепка из кожзаменителя давно лоснилась по околышу от засаленных волос, но мне было на это наплевать. Я продолжал отламывать и разминать между пальцами куски спекшихся волос, глядя в несуществующую точку над волнами пожухлой травы.

Гарик тоже накинул куртку, а Бабах поддел свитер и обмотал шею зеленым кашне, так и оставшись в косухе с оборванным рукавом. Пустая кобура обреза до сих пор болталась на бедре, и он периодически засовывал в нее руку, то ли ожидая, что курковка появится в ней сама по себе, то ли соображая, подо что ее теперь приспособить.

— Хорошая вещица, жалко выбрасывать, — повторял он себе под нос, придерживая кашне. — Надо было его добить. Надо было. Пойти за Пыльниками и добить…

Было похоже на то, что теперь Вовка никогда не снимет этот зеленый шарф и никогда не перестанет сожалеть о несделанном. Мне, как никому другому, было это знакомо.

Прошла пара часов. Мы успели проплакаться, проораться, проматериться и сделать это несколько раз по кругу. Серую тишину улицы, если это можно было назвать улицей, давно перестали сотрясать бессмысленные вопросы и упреки к небесам, вселенной и чёртовым медальонам. Всё было кончено.

Мы успокоились, но ни черта не осознали. Я был уверен в том, что это всего лишь небольшой обессиленный перерыв перед тем, как придет вторая волна боли и разочарования. А потом будет третья, четвертая, пятая… И так до тех пор, пока каждый из нас не примет и не смирится с произошедшим.

Именно поэтому я просто смотрел вдаль, ничего не чувствуя. Где-то в глубине сознания медленно ворочались размышления о том, а как так получилось, что в том подвале оказалась именно эта странная граната? И что было бы, не окажись ее под рукой именно сейчас? И что было бы, не передай я ее Нат?

Что говорила шаманка Разин про окружность?

Схожие, повторяющиеся события? Необязательно один в один, но примерно похожие? И в чём тогда дальнейший смысл всего этого дерьма? Куда нам двигаться дальше и, главное — зачем?

Может, стоило собраться с мыслями и снова попытаться вернуться в родной мир? Теперь я был уверен, что мы точно сможем отыскать путь назад. Ведь у нас всё равно остались родные. Бабушки, дедушки. У меня в Казахстане. У Гарика на ЧТЗ, у Вована где-то на Горького, если я правильно помнил. Единственная причина, по которой нам не следовало этого делать — Трэйтор. Значит, следовало удалить эту причину раз и навсегда. Я пока не озвучил мысли вслух, но был уверен, что парни обдумывали нечто подобное. Во всяком случае, Гарик точно. Иначе почему он периодически болезненно улыбался и что-то тихо бубнил себе под нос, размахивая в воздухе зажатой сигаретой, словно вел диалог с невидимым оппонентом?