Хродир Две Секиры

Глава 9. Свадебные гости

До Хродира и раньше, еще во время жизни в Вопернхусене, доходили слухи о вражде теронгов и тарутенов, равно как и о личной неприязни, что питали друг к другу риксы этих племен. Позже уже Хальнар рассказывал, что единственной вещью, мешающей теронгам и тарутенам вцепиться друг другу в глотки, являлось наличие недлинной, но широкой и петляющей в своей болотистой пойме реки Скарды, отделяющий Тарутенхем от Теронгенхема, а также племени скардагов, населяющего долину этой реки и не пропускающего войска враждебных риксов.

Представитель, а точнее представительница этого племени, тоже присутствовала в числе гостей. Надо заметить, что скардагов окружал густой ореол слухов и легенд – в первую очередь потому, что эти жители болотистых низин Скарды предпочитали безвылазно сидеть на своих землях и редко появлялись во внешнем мире. Говорили, что скардаги – не совсем люди, а скорее потомки людей и чего-то иного; что прежде всех Богов и Предков чтут они воплощенную Скарду – то, что мирийцы или ферраны называли бы нимфой реки; что путник, забредший на их болота, если даже и не сгинет в трясине, не зная дороги, то вернется оттуда сошедшим с ума от созерцания ужасов тамошних мест. Рассказывали о героях, ушедших на берега Скарды десятки лет назад – и вернувшихся такими же молодыми, как и ушли; о жутких чудищах, которых сумели поймать и поставить себе на службу скардаги; о несметных богатствах, что хранят речные риксы в тёмной воде.

Представлявшая скардагов женщина – Агнаваль, сестра Ильтмара Скардарикса – только подтверждала своим видом эти странные легенды. Она, конечно, имела таветские черты – голубые глаза, золотые волосы, курносый нос – но даже в ее внешности сквозило что-то нечеловеческое; это пугало даже больше, чем агрессивный вид Хартана или Стригульда. Скулы Агнаваль были слишком высоки и слишком скошены – да, это было красиво, но красиво не по-человечески. Глаза ее, хоть и имели таветскую голубую радужку, казались крупнее глаз обычного человека, да к тому же были удлинены к внешним краям. Губы ее были тонки и бледны, а зубы, которые она демонстрировала, улыбаясь – слишком жемчужно-белы: по таветским представлениям, не могла тридцатилетняя женщина сохранить такую белизну зубов. Даже сам возраст Агнаваль был не совсем понятен: гладкая, совершенная кожа молочного цвета сочеталась с едва заметными тенями под глазами – таких теней у молодых не бывает, это скорее признак мудрости, что приходит с годами. Говорила Агнаваль небыстро и негромко, чётко проговаривая каждое слово; голос у нее был звонкий, будто у юной девушки. Жесты ее были сдержанны и изящны, да и все ее движения были настолько плавны и грационзны, что Ремулу, например, пришла ассоциация с изысканностью патрицианских девушек на выданье, берущих уроки актерского движения и ораторского искусства у лучших трибунов Ферры и Мирики – и то, это скорее великим ораторам стоило учиться у Агнаваль или минимум ставить ее в пример. Одета Агнаваль была в платье, напоминающее одновременно и таветское, и мирийское: бело-кремовые складки длинного одеяния струились, облегая ее совершенную фигуру и вызывая лютую зависть таветских женщин, никогда не видевших такой ткани.

Сопровождавшие сестру Скардарикса воины выглядели еще чуднее: у каждого из них был лук, что для старшего таветского дружинника не было в обычае; герулки их, хоть и сшитые по-таветски, были темно-зеленого цвета, а волчьи шкуры на них – буро-рыжие. Все воины из свиты Агнаваль носили странный элемент одежды: очень широкий пояс из сложенной в несколько раз сети, сплетенной из нитяной бечевы бледно-зелёного цвета. Широкая полоса такого пояса была переброшена у каждого через плечо, свисая свободным концом на спину поверх герулки; чтобы не сползти с плеча, одной из ячеек сеть была зацеплена за фибулу на герулке.

Больше всех Агнаваль общалась отчего-то с Харр – было заметно, что они стараются держаться рядом. Хродир мельком слышал обрывки их разговоров – и был удивлён: обе обращались друг к другу «сестра», и иногда – когда рядом было слишком много ушей - переходили на мирийский. Хродир немедленно нашел Ремула и рассказал ему об этом, и, надо сказать, Ремул был удивлен не меньше рикса. Откуда может знать мирийский Харр – более-менее понятно, но кто такая тогда Агнаваль? Впрочем, Ремул был слишком занят приготовлениями к церемонии, и Хродир решил самостоятельно приглядеться к странной гостье.

Несмотря на то, что Агнаваль улыбалась – или стремилась улыбаться – всем и каждому, было заметно, что Стригульд и Хартан, встречаясь взглядом с речной красавицей, стараются опустить глаза, будто склоняясь перед Агнаваль в почтении или страхе. И это Стригульд с его почти сотней тысяч теронгов и Хартан с не меньшим числом тарутенов, тогда как болотистая долина Скарды явно не могла прокормить более двадцати тысяч людей.

Харр же вела себя и вовсе странно. Хродир прекрасно понимал, кто такая Харр – по факту, бессменная ночная рикса если не всего Таветского леса, то уж точно той части, где правит сам Хродир. Власти у Харр было не меньше, чем у Хродира – пусть это и была немного иная власть, нежели у рикса-человека, но судьба каждого путника, а то и целых отрядов, пересекающих владения Хродира, определялась всё-таки волей Харр; и что гораздо важнее – именно волей Харр определялось благополучие стад, принадлежавших людям под риксратом Хродира. Даже когда Хродир умрет, даже когда умрут его дети и дети их детей – Харр по-прежнему будет ночной риксой этих лесов. Именно поэтому Хродир ценил союз с ульфриксой, закрывал глаза на ее – и ее народа - маленькие шалости, да, и, в целом, не возмущался недвусмысленными заигрываниями Харр с ним самим, хотя сохранял верность Фертейе принципиально.

Сейчас же, в присутствии Агнаваль, Харр вела себя так, будто казалось – почеши ее речная владычица за ушком, и Харр тут же уляжется животиком кверху у ее ног, забавно задрав лапки и виляя хвостиком – независимо от того, в человеческой ли она форме или в волчьей. Хродир понимал всю абсурдность такой ассоциации, но почему-то именно она казалась ему наиболее точной. Хродир снова задал себе тот же вопрос – кто такая эта Агнаваль на самом деле? Риксу казалось, что ответ должен знать Востен – но Востен был сейчас слишком занят, и вопрос следовало отложить на потом.

Туро Думаренарикс, чьи земли лежали к западу от сарпесков, приехал с целью, которую не скрывал – познакомиться с Хродиром как новым сарпескариксом. С Курсто у Туро был договор, который оба рикса – и, как ни странно, оба племени – старались соблюдать; мелкие инциденты вроде присвоения забредшей через пограничный ручей коровы, присвоенной соседями, в расчет не шли. Хродир, став сарпескариксом, отчего-то не спешил направить гонца к Туро – гонец, пригласивший Туро на свадьбу, вообще был первым человеком от Хродира. Соответственно, для заключения договора Туро и прибыл в Марегенбург, а свадьба его интересовала лишь как предлог. Тем не менее, подобающие дары он привёз, как и все гости – и, как и все гости, соблюдал приличествующие случаю правила, рассчитывая пообщаться с Хродиром уже после завершения свадебных ритуалов.

Был Туро немолод, обладал гутой седой шевелюрой и такой же густой длинной бородой, заплетенной в три косы. Его фигура – высокая, плечистая, как у всех таветов – напомнила Ремулу заморского зверя обезьяну – таких зверей, когда-то ошибочно принимавшихся за странный народ людей, часто привозили из морских походов полководцы и путешественники. Во всяком случае, короткие ноги, длиннющие руки и мощное туловище вызвали у феррана именно такую ассоциацию. Носил Туро необъятную герулку с медвежьей шкурой, чем вызывал невольное уважение – говорили, что медведя, чья шкура пошла на этот плащ, Туро завалил голыми руками, одним ударом могучего кулака остановив зверюге сердце. При взгляде на рикса в эту легенду верилось. Несмотря на возраст, в бою Туро, похоже, был весьма опасен – хотя и держал себя очень флегматично, являя в этом отношении полную противоположность Стригульду и Хартану.

Хундрарикс старшей дружины северян-наматеров, Альтмар, вовсе не соответствовал своему имени – он был довольно молод, и часть его имени «Альт», означающая «старый», только ожидала своего времени. И вёл он себя, как подобает молодому лихому тавету – не скрывал интереса к марегенбургским девушкам, с почтением кланялся старым риксам и мистурам, с любопытством расспрашивал воинов из далеких от него земель об их оружии и доспехах. Как такой молодой воин – ему, похоже, даже четверти века не минуло – стал хундрариксом старшей дружины, было непонятно; однако Альтмар точно был старшим офицером – его герулка была скреплена на ключицах золотой цепью, пояс представлял собой набор золотых же блях, а волосы были охвачены золотым обручем с довольно крупным и неплохо обработанным рубином. На Ангаваль молодой хундрарикс смотрел с таким восторгом, что хотелось подойти к нему и помочь закрыть нижнюю челюсть – впрочем, Харр в один момент не удержалась и сделала именно так, вызвав дружный общий смех; громче всего смеялся сам Альтмар. В знак того, что хундрарикс северян не считает это оскорблением, он обнял и поцеловал Харр в щеку, получив ответный поцелуй. В целом, Альтмара восприняли скорее как молодого симпатичного юношу, чем как серьезного игрока.

Гость от ратарвонов – хундрарикс Фриддир – старался вести себя незаметно. Он, как и все, приветствовал и Хродира, и молодоженов, и других гостей, но в разговоры вступал неохотно; гораздо больший интерес он проявил к постройкам Марегенбурга, подолгу рассматривая стену, ров и ворота. Хродир, который и сам был впечатлен, когда в первый раз увидел Марегенбург, дружески похлопал ратарвона по плечу – мол, как, красиво? Фриддир лишь согласно покивал. Стены и башни бурга действительно вызывали почтение у племен, живших далеко от Лимеса. Но в целом ратарвон вёл себя настороженно – будто чего-то опасался; это было настолько заметно, что Хродир задал ему прямой вопрос – мол, чего ты боишься? Фриддир сказал, что это не страх, а озноб – якобы, в дороге он попал под дождь и до сих пор не может согреться. Поверить в это было вполне возможно – Фриддир был хоть высок, но слишком, до болезненности, худощав, и, по представлению Хродира, при таком телосложении согреться было по-настоящему сложно, пусть даже и в летнюю пору. По распоряжению Хродира гостю выдали огромную кружку с тёплым травяным настоем, привычку к которому Хродир перенял от Востена – и Фриддир, поблагодарив, пил почти не остывающее содержимое кружки весь оставшийся день.

Посланник же от вопернов – хундрарикс Скатир – почти всё время проводил в компании родича, Уртана, и в общие разговоры не особо лез. Хотя у Хродира и были вопросы именно к нему, рикс решил оставить разговор с воперном до дня после церемонии.

Гости прибыли с почетным сопровождением – каждый взял с собой десяток, а кто и больше, дружинников и небольшой отряд собственной прислуги. Дружинники нужны были далеко не только «для чести» – на дорогах в это неспокойное время было опасно, и даже купцы вынуждены были сбиваться группами и нанимать охрану. Впрочем, десяток дружинников с легкостью справился бы с любой, даже крупной, разбойничьей шайкой – поэтому разбойники просто избегали встреч с такими отрядами. Однако в итоге людей в Марегенбург прибыло так много, что принять и прокормить такую ораву стало задачей нелегкой.

На заднем дворе терема, отгороженном от пространства перед ним высоким дощатым забором, устроили огромную кухню – той кухни, что была в самом тереме, просто не хватало. Запахи, доносящиеся из-за этого забора, вызывали сильнейший аппетит даже у тех, кто не отличался страстью к еде.

Свиты гостей пришлось размещать по домам Марегенбурга – благо, часть из них лишилась хозяев и пустовала. Когда слышали только Ремул, Востен, Фертейя и Хелена, Хродир в шутку сказал, что Марегенбург сейчас – самое безопасное место во всей Таветике, ибо столько опытных воинов редко собираются вместе. Востен на это заметил, что насчет безопасности места Хродир прав, но есть еще одна причина: на Марегенбург сейчас нападать некому, ибо все соседние риксы и их лучшие воины уже внутри.

Если не считать бесед о ценах на товары и торговых путях, составлявших обычное времяпрепровождение риксов, собравшихся вместе по любому поводу, основной темой бесед была крайняя необычность свадьбы, а точнее – необычность жениха.

Нет, браки между ферранами и таветами не были редкостью – во всяком случае, для племен, примыкавших к Лимесу; для племен с ферранской стороны Лимеса такие браки вообще стали обыденностью. Но несколько особенностей, связанных с браком Ремула и Хелены, были для таветов в новинку – а оттого вызывали негромкие, дабы не обидеть ненароком дорогого жениха, пересуды.

Во-первых, браки между ферранскими гостями – то есть офицерами лимесарных легионов, и таветскими девушками уже случались и ранее; но никогда до этого в роли жениха не выступал патриций такого уровня, как Ремул Ареог, а в роли невесты – дочь рикса не самого маленького племени. Обычно всё-таки ферранским женихом был какой-нибудь не особо богатый и знатный центурион (в меньшем ранге «гостя» не посылали), а невестой – дочь хундрарикса, денарикса или мистура. Какому-нибудь некрупному центуриону такая невеста была под стать. Но вот что мог найти в обычной, хоть и родовитой, таветской девушке один из перспективнейших женихов целой Империи – собравшимся было не до конца понятно.

Во-вторых, обычно такой брак заканчивался тем, что муж по истечении срока «гостевания» уезжал в ферранские земли, забирая жену с собой – насколько таветам было известно, ферранский аналог Таво, называемый «ферранское право, Lex Ferranicum», позволял считать такую жену законной по ферранскому обычаю, если муж успешно добывал для нее имперское гражданство. Момент с гражданством таветы не всегда понимали, трактуя его в религиозном смысле – мол, если жена-таветка примет Императора Ферро, праотца ферранов, как своего Предка. Надо заметить, что таветы и так считали, что уход дочери из семьи, ее переезд в дом мужа – сродни смерти дочери, потому что в хозяйственном смысле это и был аналог смерти, ибо из дома уходила нелишняя пара рук; а уж если дочь при этом уезжает аж за Лимес, практически в другой мир – то аналогия со смертью становилась еще более яркой. Поэтому сразу после замужества дочери за феррана, или любого другого чужеземца нетаветской крови, о дочери справлялась тризна, а на погребальном поле появлялся ее кенотаф. Северные таветские племена, очень далёкие от Лимеса и почти не имеющие контактов с иноземцами, за исключением роданов и кулхенов, еще лет сто назад считали, что мужья-южане своих таветских жен по переезду в их родные земли в самом прямом физиологическом смысле съедают. Когда северяне с серьезным видом объясняли это своим южным соседям, у южан это каждый раз вызывало приступы веселья, непонятные для северянина. Характеризовали такие сказки не столько восприятие таветами ферранов, сколько чудовищную, даже на взгляд южных сородичей, дикость самих северных таветов.

Но сейчас ситуация была иной – таветка выходила замуж за феррана, который точно никуда не собирался уезжать; более того, сам этот ферран настаивал на том, чтобы его считали таветом.

В связи с этим возникал третий момент. Получается, что раз Ремул не уезжает, то своего дома – в таветском смысле – у Ремула не было, и ему было некуда увозить Хелену из родительского дома; «родителем» в данном случае считался Хродир как старший брат, ибо Хельвик уже пировал с Богами и Предками. Получался казус, таветам непонятный. Когда Хродир услышал об этом из разговоров гостей, он громко объявил всем, что отдает Марегенбург Хелене в качестве приданного, то есть Ремул становится сразу после свадьба бургариксом Мерегенбурга. А значит, таветский дом у него есть.

Это вызвало новую, еще более оживленную волну обсуждений, не стихавшую до самой церемонии.