Хродир Две Секиры

Глава 1. Добыча

Удар топора, брошенного рукой марегского дружинника, оставшегося навеки у Утганова Холма, уложил бы Ремула в постель надолго, если бы не старания Востена и Хелены.

На то, чтобы начать вставать с постели, не падая тут же обратно, у Ремула ушел день. На то, чтобы начать ходить без необходимости держаться за стену – еще день. На то, чтобы думать о делах без постоянного спутывания мыслей – еще один. Мудрый Востен приложил все усилия, чтобы Ремул восстановился в столь короткий срок – потчевал риксова брата отварами, пел над ним странные свои песни, пожертвовал целого барашка. Не отставала, помогая жениху быстрее встать на ноги, и Хелена, неотлучно находясь у постели бывшего центуриона и зачастую засыпавшая прямо в ней, аккуратно прижавшись к любимому.

Ремул понимал, что без помощи колдуна и невесты так быстро вернуться в строй у него бы не получилось. Примером тому служили раненые и контуженные в ходе скоротечного боя за Марегенбург дружинники-сарпески, лежащие в одном из залов трехэтажного терема Таргстена, ставшего теперь теремом Хродира.

Пока Ремул вынужденно отдыхал, у него было достаточно времени, чтобы оценить и свои поступки, и свое текущее положение. Долгое время – с самого момента ухода с Хродиром – Ремул старательно гнал от себя размышления о правильности своих действий, стараясь заполнить всё имеющееся время делами. Однако сейчас дел не было – была лишь необходимость лежать, не занимаясь ничем, отчего весь накопившийся моральный груз вывалился на Ремула одномоментно, едва не придавив его своей тяжестью.

Как ни пытался Ремул отвлечь себя составлением планов на будущее, мысли о недавнем прошлом терзали его, подобно страшным меднокогтистым Эриниям. Слово «предатель» не желало покидать сознание бывшего центуриона. Только сейчас он со всей четкостью осознал, что его уход вполне мог стать именно предательством в глазах соотечественников. Он бросил службу, которую доверила ему Ферра, он оставил своих собратьев-лимессариев, честно выполняющих свой долг, он перешел на сторону... А вот тут стоп. Таветы не были врагами Ферры – во всяком случае, Хродир. Да, Хродиру было за что не любить Серпула и вообще Ферру, но никаких враждебных действий рикс против Империи не предпринимал и Ремула в это не втягивал. Наоборот, Хродир сам надел на себя жетон, формально приняв Императора как своего повелителя, пусть даже до конца не понимая смысла этого действия.

Да и можно ли считать предательством поступок, на который Ремула вынудили обстоятельства? Точнее, вынудил сам Серпул. Дать Хелене жетон для Серпула было бы пустяком – он же раздал жетоны даже десятникам вопернской дружины, что ему еще одна бронзовая бляшка... Вместо этого Серпул решил грубо отказать Ремулу – вот теперь пусть и расхлёбывает. Бывший центурион прекрасно понимал, что его уход ударит по Серпулу не меньше, чем по нему самому – если в Ферре решат разобраться в причинах произошедшего, вина Серпула всплывёт на поверхность.

Сожаления об упущенных возможностях терзали Ремула не меньше, чем вина за мнимое предательство. Он понимал, что все его старые планы на жизнь рухнули в тот момент, когда он вышел из дверей гротхуса вопернов в метель. Не всю же жизнь ему было сидеть гостем у вопернов – рано или поздно он дождался бы повышения, а связи и возможности патера обеспечили бы ему карьеру, о которой большинству его сослуживцев остается только мечтать. Кто знает – может, лет через двадцать он стал бы, например, трибуном. А через тридцать – префектом. А потом – кто знает, может, и в Сенат... Так-то он не первым Ремулом Ареогом в Сенате бы оказался, дорога туда для его рода была проторена еще с республиканской эпохи.

Но...

Хелена. Останься Ремул в Вопернхусене – и Хелену бы он больше не увидел, скорее всего, никогда. Не прижимал бы к себе ее крепкие плечи, не гладил бы ее роскошные пшеничные волосы, не замирал бы от восторга, когда она нежно касается его лица пальцами и губами, не наслаждался бы божественной красотой ее лица, не тонул бы в ее глазах цвета неба... Да плевать на Серпула, плевать на Ферру, плевать на недостижимый статус префекта – на всё плевать, когда рядом Хелена. Что там говорил Серпул, старый сластолюбец? Красивых девушек везде полно? А ему, Ремулу, не нужны красивые. Ему нужна Хелена и только Хелена.

И когда она входит в его комнату – тихо, осторожно, легко шагая по дощатому полу, чтобы ненароком не потревожить его покой; когда она садится на его ложе и кладет ладошку на щеку любимого, проверяя, нет ли у того жара; когда она ложится рядом и половину ночи прижимается к его спине, защищая от ночного холода и Духов Ночи – никакие ненужные мысли Ремула не терзают. Улетают страшные меднокогтистые Эринии, убоявшись таветской красавицы. Отступают, растворяются в ночной тьме все тревоги, и понимает Ремул, что поступил правильно.

И будь у него второй шанс сделать выбор – он поступил бы ровно так же.

«Проклятый марегский топор», – думал Ремул, – «если бы я сейчас не лежал колодой, женился бы на Хелене уже завтра...»

Рикс Хродир, владыка сарпесков, избавитель рафаров и победитель марегов, отошел после пира – или, как минимум, протрезвел – и мог обсуждать все нужные вопросы, принимая ответственность на себя. Он не меньше Ремула пил отвары, предлагаемые ему Востеном – только эти отвары помогали снять последствия не контузии, а трехдневного пира.

Надо заметить, что помощь Ремула была сейчас необходима Хродиру как никогда. Рикс сумел захватить Марегенбург, но что с ним делать дальше – было непонятно. Помня захват Сарпесхусена, Хродир сообразил отдать приказ не грабить Марегенбург, и даже проследил за выполнением этого приказа. Но сейчас рикс не мог решить, что делать с захваченным городом, полным вдов и сирот, да и с самими этими вдовами и сиротами. Фертейя говорила, что, раз уж Хродир – сарпескарикс, то и престол его должен быть в Сарпесхусене, а Марегенбург стоит разрушить; Востен и Хелена говорили, что отказываться от Марегенбурга – значит, идти против воли Сегвара, давшего Хродиру город как добычу; остальные полагались на решение Хродира – а сам Хродир понимал, что ему нужен совет Ремула. По сути, никто из ныне живущих, кроме ферранов, не имел опыта распоряжения захваченными городами, и рикс это прекрасно понимал.

Особо остро вопрос судьбы Марегенбурга встал вчера, когда Хродир, сидя в зале пира в одиночестве, разглядывал лежащую в руках секиру Таргстена и мрачно боролся с собственным похмельем. Угрюмую тишину этой борьбы нарушил грохот входной двери, и голос переступившего через порог сотника-сарпеска Гронтара. Как обычно, Гронтар выглядел грозно: пряди бороды спутаны, а свежий шрам через скулу, полученный при Утгановом холме, налит красным.

– Родич, – сказал Гронтар, – мне с тобой поговорить надо.

Хродир поднял на него тяжелый взгляд. Он недовольно поморщился – хоть Гронтар и был двоюродным братом его жены, но называть Хродира «родичем», а не «риксом», пока тот сидит на троне...

– Подходи и говори, – мрачно сказал рикс.

Сарпеск закрыл за собой дверь и приблизился к резному трону – встав гораздо ближе, чем было принято при официальной беседе рикса и сотника дружины.

– Ты, Хродир, конечно, наш рикс, – начал Гронтар, – только вот что я тебе скажу. Ты только не гневайся.

– Говори, – сказал Хродир.

– Плохой ты рикс, – прищурился Гронтар, – Курсто лучше был.

Хродир приложил все усилия, чтобы сохранить спокойствие, но рукоять секиры сжал крепко, до хруста в пальцах.

– Поясни, – жестко сказал он.

– Ты не дал нам добычу, – будто выплюнул сарпеск, – ты слишком алчен для рикса, родич. Ты забрал всё себе.

– Я не взял себе ничего, – сжав зубы, ответил Хродир.

– Ты взял себе и марегов, и рафаров, – так же сжал зубы Гронтар, – а нам-то что с этого? Ладно там, твоим вопернам – ты дал им пограбить наш Сарпесхусен, они, мож, и этим довольны. А нам? Ты же и наш рикс, тебя же считают сарпескариксом, или забыл? Зачем мы идём за тобой? Зачем мы сражаемся за тебя? Где наша добыча, рикс?

Хродир смотрел на сотника жестким взглядом, но молчал.

– Чего молчишь? – спросил Гронтар, – мы победили для тебя, где наша добыча?

– Какую добычу ты хочешь? – глаза Хродира наливались кровью, – говори!

– Дай пограбить завоеванных тобой, – прорычал сарпеск.

– Рафары дрались на нашей стороне, хоть я их и покорил, – сказал Хродир, – им мне тоже дать пограбить?

– А они не против будут забрать свое у марегов, – злобно усмехнулся Гронтар, – то, что два лета назад мареги забрали у них. Мы рафаров не тронем, они с нами кровь проливали. А вот без марегского добра мы оставаться не хотим, – Гронтар медленно покачал головой, хрустя напряженной бычьей шеей.

От сарпеска несло – или, скорее, разило – пивом и луком, но стоял он на ногах весьма уверенно. Рука его лежала на оголовке рукояти меча, но могла в любой момент перетечь на саму рукоять и выдернуть клинок из ножен. Сотник тяжело, напряженно глядел в глаза Хродира, и его ноздри раздувались от дыхания, будто у разгоряченного коня.

– А мне нужны мареги, – сказал рикс, – и лучше, чтоб желали они не только отомстить мне и вообще нам.

– Нам? – нахмурился сарпеск.

– Моей дружине, – жестко сказал Хродир, – забыл, что ты – мой дружинник?

– Я-то помню, – ответил Гронтар, – это ты, рикс, об этом забыл.

Сарпеск вздохнул.

– Что нам – то есть твоей, рикс, дружине, – продолжил воин, – даст то, что мареги будут с нами? Тебе-то – понятно, ты станешь риксом трех племен, что еще никому до тебя, насколько я помню, не удавалось; а вот нам, дружине твоей, что с этого?

– Чем сильнее я, тем сильнее вы, – сказал Хродир, – у марегов после боя где-то полсотни дружины осталось, пусть сейчас они и ранены. Что, они лишними будут?

– Если мы в поход не пойдем – то лишними, – нахмурился Гронтар, – что их зря кормить? Лучше нам их хлеб отдай.

– А если пойдем? – спросил рикс, – в поход? За добычей? Вместе с марегами нас хватит, чтобы ждать Сегварового дара при походе на любого из наших соседей, верно?

Гронтар пошевелил губами, а на лице его отразилось нечто вроде понимания.

– В общем, так, – сказал воин через несколько мгновений раздумий, – делай, как знаешь, но учти: если до следующей зимы мы в поход не пойдем – заметь, в поход за добычей, как Богами и Предками завещано, а не за новым племенем, как ты поступаешь – мы тебя за настоящего рикса считать не будем.

Сарпеск снял ладонь с яблока меча и сложил руки на широкой окольчуженной груди.

– Это как? – спросил Хродир, – ты хочешь нарушить Клятву Крови?

– Нет, – ухмыльнулся Гронтар, – я поклялся в верности тебе, как риксу. Но я повторю еще раз, Хродир из вопернов, – воин особенно нажал на последние слова, – рикс ведет дружину, но дружина выбирает рикса. Если ты не поведешь нас, куда нам надо – мы поставим другого рикса.

– То есть – не дам пограбить?

– То есть да, – сказал сарпеск, – на то ты и рикс, чтобы вести нас за добычей.

Хродир поднял тяжелый взгляд, вперив его в голубые глаза дружинника.

– Ты сейчас от себя говоришь или от сарпесков? – спросил рикс.

– И от себя, и от сарпесков, – произнес Гронтар, – дружинники вопросы задают мне, а я на них ответы не знаю. Зато ты – знаешь, и я пришел к тебе за ответами.

Хродир подвигал челюстью.

– Передай дружине, – медленно сказал рикс, – поход будет. И если они, храбрые сарпески, сами себе в кашу не нагадят – то есть марегов без надобности грабить не будут – то шансов на победу у нас будет куда больше. Понял?

Гронтар усмехнулся, развернулся и направился к двери.

– Понял, – сказал он, обернувшись в пол-оборота, – и я верю твоему слову, рикс. Не подведи сарпесков, Хродир Сарпескарикс.

С этими словами Гронтар скрылся за дверью, а Хродир, тяжело вздохнув, вогнал секиру в доску пола – сталь вошла в дерево с резким вибрирующим звоном.

Хродир встал и вышел из зала, направившись в покои Ремула – только Ремул, похоже, мог сейчас дать дельный совет. Проведать названного брата стоило хотя бы и потому, что тот уже начал вставать со своего ложа.

– Куда спешишь, супруг мой? – раздался голос Фертейи, и жена рикса вышла навстречу Хродиру, шедшему одним из длинных коридоров Таргстенова терема.

Фрурикса сарпесков была одета очень ярко – шелковый синий сарафан с оторочкой тесьмой был накинут на блузу в вертикальную красно-белую полоску. Вместе эти вещи смотрелись по-варварски роскошно. Темно-медовые волосы Фертейя перехватила золотым обручем. Ни этой одежды, ни этого обруча Хродир раньше у жены не видел. Похоже, она нашла в тереме Таргстена сундуки, забитые женскими украшениями и нарядами, хорошо севшими на ее пышную фигуру.

– К Ремулу, – сказал Хродир, – поговорить с ним надо.

– А со мной поговорить не хочешь? – спросила Фертейя, – а то я тебя только на пиру вижу, когда ты с другими разговариваешь, да ночью – когда ты уже спишь.

– Хочу, – сказал Хродир, – но о деле.

Фертейя улыбнулась, взяла рикса за руку и повела к выходу на улицу.

– Давай погуляем, – сказала она, – заодно и поговорим.

Хродир не возражал – к Ремулу можно было зайти и позже, пара часов ничего не решала. Супруги вышли во двор терема – на утоптанную площадку, отделенную от остального городка хозяйственными постройками, обслуживающими терем, и медленно пошли вдоль стен огромного по таветским меркам здания.

– О чем ты хотела поговорить? – спросил Хродир.

– О Марегенбурге, – сказала Фертейя, – а вернее, о Сарпесхусене. Ты понимаешь, что ты – Сарпескарикс, и твой дом – Сарпесхусен? Мы должны туда вернуться.

– А Марегенбург? – спросил Хродир.

– Сожги его, – сказала Фертейя, – он тебе не нужен. Разграбь и сожги.

Хродир сглотнул.

– Я не понимаю тебя, – сказал он, – посмотри на этот терем – я никогда не видел ничего подобного! Посмотри на стены города – они же неприступны, как ферранский Лимес, и даже похожи на него! Почему нам не оставить всё это себе?

Фертейя покачала головой:

– Ты чем собираешься оборонять Марегенбург? – спросила она, – тебе напомнить, сколько у тебя воинов, и кто эти воины?

– Ну, напомни, – усмехнулся Хродир.

– После битвы у Утганова Холма, – сказала Фертейя, – у тебя осталось где-то шестьдесят старших дружинников, чуть меньше пары сотен младших, и меньше тысячи ополченцев. Это без учета рафаров, правда – но и у них серьезные потери.

– А у марегов вообще ни… – начал было Хродир, но Фертейя его перебила:

– А причем тут мареги? – спросила она, – мареги – не угроза больше, ты отнял их город, их риксов и их землю. Но любой – слышишь, Хродир? – любой из соседних риксов сейчас имеет и дружину, и ополчение больше твоего.

– Это без учета рафаров, – сказал Хродир, – рафары…

– Непонятно, подчиняются ли тебе в полной мере, – снова перебила Фертейя, – рассчитывать ты можешь только на вопернов – а их почти не осталось, все либо погибли, либо ранены и не в строю – и на сарпесков. Сарпески, во всяком случае, верны тебе, и…

– Ага, – перебил Хродир, – особенно Гронтар. Верен настолько, что менее часа назад мы могли угостить друг друга сталью, – и Хродир вкратце рассказал жене о стычке с Гронтаром.

Выслушав рассказ мужа, Фертейя пожала плечами:

– Так он прав, – сказала она, – рикс ты или не рикс? Ты обязан делиться добычей с воинами, иначе от тебя отвернуться и Боги, и Предки, и люди.

– Ты забыла, что сама была моей добычей? – спросил Хродир, – тобой я тоже должен был поделиться?

Фертейя покачала головой:

– Должен – не точное слово, – сказала она, – правильное слово – мог. Мог поделиться. Не стал – за это я тебе благодарна, но мог – и я бы тебя поняла.

– Поняла? – округлил глаза Хродир, – поняла бы, если бы я отдал тебя паре десятков воинов?

Фертейя фыркнула:

– Верно говорят, – сказала она, – что вы, южане, подобны ферранам. Вы отошли от Таво, отошли от наших заветов – решили, видимо, что вы выше Богов и Предков. По Таво рикс обязан делится добычей, а я была именно добычей – что непонятно?

– Непонятно, почему тебя это не оскорбляет, – покачал головой Хродир, – ты же риксова дочь…

– И риксова жена, – Фертейя вздернула подбородок, жестко вперившись взглядом в глаза Хродира, – и меня оскорбляет, что мой муж ставит свой риксрат под сомнение. Ты – Сарпескарикс, Хродир. Ты – рикс таветского племени, а не ферранский префектарикс или ландарикс, или как-его-там. Веди себя как подобает, рикс. Веди к добыче, бери добычу, делись добычей. Иначе тебя просто не поймут и не примут.

– Но меня же восхваляют за победу у холма… – развел руками Хродир, – и восхваляют в том числе и сарпески…

– Да, – сказала Фертейя, – но ты слышал, чтобы тебя восхваляли за Марегенбург?

Хродир задумался на пару секунд и покачал головой.

– А ведь это – тоже победа, – сказала Фертейя, – вот и задумайся – почему тебя чествуют за Утганов Холм, но не чествуют за Марегенбург?

– Не дал пограбить? – предположил Хродир.

– Хвала Богам, – театрально воздела руки к небесам Фертейя, – кажется, ты можешь додуматься до очевидных вещей. Я рада, что ты не безнадежен, муж мой Хродир Сарпескарикс.

– И ты считаешь, что я должен дать пограбить сейчас? – спросил Хродир.

– Поздно, – покачала головой риксова жена, – в первую ночь надо это делать, пока воины от боя не отошли. Теперь же, когда мареги стали твоей добычей, а не врагом – ты можешь всё исправить, если только из общей добычи будешь раздавать каждому из наших воинов, стараясь никого не обидеть.

Хродир почесал затылок.

– Только не говори, – сказала Фертейя, – что ты не взял никакой добычи, кроме той, что в Большом Доме, – Фертейя нахмурила брови.

– Марегенбург – моя добыча, – нахмурился в ответ Хродир, – и я подумаю, как и моих сарпесков одарить, и Таво соблюсти…