Хродир Две Секиры

Глава 3. Плата за божественность

Вечером того же дня рикс, стоявший у окна в своих покоях, любуясь, как алый шар солнца касается фиолетовой кромки леса, внезапно почувствовал слабость. Голова его закружилась, ноги будто стали ватными – и Хродир с трудом смог сделать шаг к постели, чтобы мягко упасть на набитую птичьим пухом перину, а не на дощатый пол.

– Что с тобой? – Фертейя, сидящая на другой стороне постели, отбросила гребень, которым расчесывала волосы перед полированным бронзовым зеркалом, и тревожно склонилась над мужем, – тебе плохо?

Лежащий на спине – упал он на постель именно так – рикс с видимым усилием открыл рот, и сказал:

– Просто устал, – глаза Хродир не открывал, – сейчас я посплю и…

Рикс не договорил фразу – похоже, потерял сознание. Фертейя хлестала его по щекам ладонью; схватив небольшой нож для ногтей, легонько ткнула его между большим и указательным пальцем – бесполезно, в себя Хродир не приходил. Слёзы застили глаза Фертейи, она прикусила губу до крови – и только тогда догадалась послушать, дышит ли муж и бьется ли его сердце; к счастью, и дыхание, и сердцебиение были отчетливы. Фертейя кликнула рабыню – та немедленно появилась в дверях, и риксова жена велела ей как можно скорее привести Востена.

Колдун появился быстро – через пару минут – и всё это время Фертейя не выпускала из рук голову мужа, сидя на коленях рядом с его плечом. Кратко, и, несмотря на сильное волнение, четко описав, что случилось, Фертейя спросила у мудреца:

– Что это может быть? – только произнеся это, Фертейя, похоже, утратила контроль и, закрыв ладонями лицо, расплакалась.

Востен подошел к кровати, взял руку Хродира, подержал ее, замерев и прислушиваясь к чему-то, и через несколько секунд произнес:

– Я думал, обойдется, – колдун покачал головой, – мне казалось, Хродир достаточно силён…

– Так что с ним? – выкрикнула Фертейя, – о чём ты говоришь?

Востен вздохнул и успокаивающе показал риксовой жене ладонь. Глаза Фертейи горели горем и гневом одновременно.

– Это твоя вина, колдун, – угрожающе произнесла она.

Востен присел на кровать.

– С ним всё будет хорошо, – сказал спокойным тоном мудрец, – только спать он будет сейчас не меньше суток.

– Он отравился на пиру? – вскрикнула Фертейя, – ты знал о яде? Говори!

Колдун снова выставил ладонь в успокаивающем жесте.

– Нет, – сказал он, – это не отравление. Его состояние не опасно, и, если совсем простыми словами объяснять – рикс просто сильно устал. Уже к завтрашнему вечеру он будет в порядке.

Кожа на скулах Фертейи натянулась, глаза сузились – будто у лучника, выцеливающего щель между вражеским щитом и шлемом.

– Что. С. Ним? – жестко и раздельно спросила она, и ее поза напомнила Востену готовую к прыжку рысь.

Лишь Востен открыл рот, чтобы ответить, дверь распахнулась – и в комнату стремительно вошел Ремул, а следом за ним – Хелена. Ремул тут же направился к лежащему Хродиру и наклонился над ним, а затем легонько похлопал названного бата по щеке ладонью – без толку.

Востен сказал:

– Это хорошо, Ремул, что ты тоже пришел. Тебе необходимо знать то, что я сейчас расскажу…

Ферран обернулся к колдуну и вопросительно поднял брови.

– Чтобы объяснить состояние Хродира, – продолжил Востен, – мне придется рассказать одну легенду, – колдун вздохнул.

– А без этого никак? – начала было Фертейя, но Ремул перебил ее:

– Востен, объясняй так, как считаешь нужным, – сказал бывший центурион, – но лучше для тебя будет, если ты действительно знаешь, что случилось с моим братом и как ему помочь.

Востен фыркнул:

– Знаю, – сказал он, – и, если вы трое хотите это знать, а заодно и помочь Хродиру, то уделите несколько минут и послушайте меня внимательно.

Ремул и Фертейя переглянулись.

– Говори, – сказала Фертейя.

Востен огладил бороду. Взгляды Ремула и Фертейи, казалось, готовы были прожечь его насквозь. Фертейя выглядела так, будто готова напасть на колдуна и зубами выгрызть рецепт спасения для Хродира, а во взгляде Ремула читался настороженный интерес. Оно и было понятно – перед Востеном сидели представитель цивилизации и полудикая, во всяком случае в сравнении с ферранами, варварша. Сколько бы Хродир ни называл Востена другом, как бы ни признавал его заслуг и ни ценил его помощь во всех делах – настроение варваров было непредсказуемо, тем более, что речь шла не о сдержанном и хладнокровном по таветским меркам Хродире, а о его довольно импульсивной жене. Именно поэтому мудрец заговорил медленно, осторожно и доступно, стараясь, чтобы его речь была понятна даже Фертейе.

– Помните, как мы выиграли Утганов Холм? – спросил Востен, – если точнее, как мы могли проиграть – но Хродир сумел повернуть бой в нашу пользу?

– Да, – сказал Ремул, – я сам это не видел – меня оглушили, и я был без сознания, но мне рассказали, как Хродир вдруг схватил две секиры сразу и врубился в конный отряд Таргстена, а потом в левофланговую дружину марегов. Как я понимаю, это и переломило ход боя.

– Точно, – сказала стоящая до того безмолвно Хелена, – я это видела и хорошо помню.

– Хелена, – обратился к девушке Востен, – а ты помнишь, что я в это время делал?

Таветка немного наморщила лоб, вспоминая, а затем сказала:

– Ты какое-то заклинание пел, – Хелена дотронулась пальцами до виска, вспоминая случившееся, – мне даже показалось, что…

Хелена вдруг замолчала и вперилась в Востена взглядом широко открытых голубых глаз.

– Продолжи свою мысль, – мягко попросил колдун.

– Что сила появилась у Хродира благодаря твоей песне, – сказала Хелена тем тоном, каким дети делятся своими открытиями, – так я что… была права? Хродир получил имя «Две Секиры»… благодаря тебе?

Востен развёл руками – будто готов сказать нечто, само собой очевидное.

– Да не то, чтобы мне, – сказал мудрец с нажимом на последнее слово, – я тут, можно сказать, только помог.

Хелена облизнула губы.

– Помог кому? – спросила она, мельком взглянув на Фертейю. Жена рикса сидела, застыв в напряжении – она не присутствовала на поле у Утганова Холма, и ей сейчас приходилось мысленно представлять случившееся в бою по рассказам мужа и свидетелей, слушая при этом сложные пояснения Востена.

– Нам, – пожал плечами Востен, – без вмешательства мы бы не победили.

Фертейя напряженно спросила:

– Чьего вмешательства? – она немного подалась вперед, – Востен, ты что-то не то говоришь. Как понимать твои слова о том, что «сила не твоя»? Как понимать твое «нам», если я просто вижу, что ты хотел что-то иное сказать? Кому ты помог помимо нас?

Востен покачал головой, а затем опустил взгляд.

– Хорошо, – плечи колдуна опустились, – я расскажу, как есть. Но обещайте мне, что не будете требовать от меня повторения той же песни по первому же вашему желанию.

Присутствующие переглянулись. Недоуменный взгляд Фертейи встретился с заинтересованным взглядом Ремула и напряженным Хелены.

– Ты говори, – сказал Ремул, – обещание я тебе дам, как старший среди нас, но сначала расскажи, что хотел.

– Я присяду, – сказал колдун, и, дождавшись быстрого кивка Ремула – мол, не тяни – уселся на скамью у стены с дверью.

Хелена сложила руки на груди и прислонилась плечом к дверному косяку.

– Как я уже говорил, – сказал Востен, – начать следует с легенды. Ремул, скажи мне, вы, ферраны, знаете то, что у нашего Сегвара – то есть вашего Мареса – есть сыновья?

Ремул удивленно развёл руками и помотал головой:

– Я не пойму, к чему твой вопрос, – сказал ферран, – но если это важно, то да, у Мареса есть дети. Двое от его божественной жены – дочь и сын, и как минимум четверо от смертных женщин. Божественные – это Ярость, старшая дочь, и Храбрость, младший сын, а смертных я не помню.

– Так вот, – сказал Востен, – таветы тоже знают, что у Сегвара есть два ребенка. Только не Ярость и Храбрость, а два сына – Красный и Белый. Еще говорят, что у Него есть дочь – Чёрная, но это сейчас не столь важно.

Хелена помотала головой:

– И что? – спросила таветка, – какое это отношение имеет к Хродиру? И я, и Фертейя знаем о детях Сегвара, и…

– С двумя секирами был не Хродир, – перебил Востен, и, увидев эффект своих слов – раскрытый рот Фертейи, скепсис Хелены и нескрываемый интерес Ремула, выдержал недолгую паузу и продолжил, – это был Красный в теле Хродира. Моя песня помогла Ему – Сыну Сегвара – временно вселиться в нашего рикса, а, как вы все понимаете, противостоять такой силе не мог никто из смертных – даже если их целая марегская дружина.

Востен замолчал, и Ремул немедленно произнес:

– Востен, я не совсем понимаю, – ферран нахмурился, – кто такой Красный, чем он отличен от Белого, почему они Красный и Белый, и как сын Сегвара вселился в Хродира?

Колдун усмехнулся:

– Ты так часто говоришь, что ты – тавет, что я забываю о твоем происхождении, – сказал Востен, – хорошо, слушай то, что знакомо каждому тавету. Все три ребенка Сегвара – божественного происхождения, но от разных Богинь. Красный – это старший сын Сегвара. Красный – это ярость битвы, это боевое безумие, исступление, сила в чистом виде, сметающая всё на своем пути. Мать Красного – это дочь Хитейра, Буря, и сын ее унаследовал бурный нрав. Красного изображают с секирой в одной руке и рогом в другой – звук этого рога лишает воинов разума и наполняет их жаждой крови врагов; этот звук – это Песнь Битвы, которую иногда слышат даже ваши, ферранские, жрецы. Белый же, второй сын Сегвара – это мудрость полководца, холодное спокойствие, боевой расчет, воинское умение. Мать Белого – это дочь Нотара, Мысль, и сын ее унаследовал то, что зовётся мастерством войны. Белого изображают с мечом и щитом – он знает, и как напасть, и как защититься. Ты, Ремул, сам того не знаешь, но несешь метку Белого – ты не один такой, все умелые командиры несут Его метку.

Востен замолчал, переводя дух после длинной речи, и Ремул тут же спросил:

– А Черная?

Колдун усмехнулся.

– О ней стараются не говорить, – сказал он, – что Красный, что Белый – благородные воины, а вот Черная – это другое, хоть и их сестра по отцу. Черная – это младший ребенок Сегвара, ее мать – сама Смерть. Да-да, Сегвар настолько силен и храбр, что является единственным существом, посмевшим водить шашни с самой Смертью и выжить после этого, что, впрочем, неудивительно, ибо смерть – вечная спутница войны. Черной неважно, кто храбр и кто умен, она не дарует ни силу, ни умение; она дарует лишь жестокость. Черная – это боль, агония, мучения. Лично я не видел ни одного человека, посвященного Черной, но говорят, что это страшные люди – им нравится не столько сражаться, сколько приносить боль и страдания, и в бою они не убивают, а смертельно ранят, заставляя врага испытывать длительную агонию. Черную изображают с шипастой ветвью в правой руке и с пустой левой рукой – ибо она не даст ничего, кроме мучений.

Востен закончил, и наступившую тишину нарушало лишь жужжание мухи у окна.

– И при чем тут Хродир и две секиры? – помотал головой Ремул, – всё равно не понимаю.

Востен почесал нос.

– Ты же патриций? – спросил он, – и в юности стихи писал, скорее всего?

Ремул улыбнулся и опустил взгляд.

– Было дело, – сказал ферран, – про некоторые из них, кстати, весьма положительно отзывались именитые поэты Ферры.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул колдун, – а ты никогда не замечал, что иногда, когда пишешь стихи, они начинают приходить сами собой, будто бы без твоего участия?

В глазах Ремула на миг мелькнуло что-то светлое – мелькнуло, и тут же растворилось.

– Замечал, – медленно сказал он, – и это понятно: в такие минуты рядом стоит сам Фебул, диктуя нужные слова – ведь на самом деле стихи пишут не люди, люди их лишь записывают; истинный Автор стихов – сам Фебул…

Востен усмехнулся:

– Я, если позволишь, немного тебя поправлю, – сказал он, – Фебул не рядом стоит. Фебул в это время в тебе находится. То есть Он сливается с тобой, или, если точнее – ты сливаешься с Ним, растворяешься в Нем – Он всё-таки, будучи Богом, более объемен, чем ты.

Ремул вдруг посерьезнел – похоже, он и раньше задумывался над этим вопросом, и слова Востена явились для него неожиданным, но вполне понятным ответом.

– Никогда не задумывался, – продолжил Востен, – почему стихи бывают и настолько хороши, что способны восхитить любого читающего, способны пробудить в нём те чувства, что вложены в строки – но бывают и откровенно плохи, настолько, что даже рабы на латифундиях не сочтут их стихами? Автор-то у всех стихов один – Фебул, и, значит, все они должны иметь частицу божественного; отчего же они столь различны?

Ремул покачал головой и сказал:

– У нас вроде не поэтический диспут, – ферран взглянул на колдуна с укоризной, – мы обсуждаем конкретное событие, произошедшее с Хродиром. Что до твоего вопроса, могу предположить, что не все поэты одинаково склонны к восприятию Фебула – у некоторых больше божественного, у других – больше от себя…

– Если быть более точным, – перебил его Востен, – не во всех поэтов Фебул может войти одинаково полно. Чем полнее Фебул заполняет душу поэта – тем более божественный стих выходит.

Востен воздел палец, глаза его лучились, будто у жреца, совершающего важное священнодействие.

– Я еще раз спрашиваю, – сказал Ремул, – при чем тут Хродир?

– В него вошёл Красный, – глаза Востена приняли обычное выражение, и темп речи колдуна несколько ускорился – так говорят учителя, потерявшие терпение к нерадивым ученикам, не понимающим объяснения даже не с первого раза, – вошел настолько, насколько Хродир может его воспринять. Как оказалось, наш рикс способен вместить его в достаточно серьезной мере – настолько, что божественное сознание почти вытесняет человеческое, – слово «сознание», отсутствующее в таветском, Востен произнёс по-мирийски, и понял его только Ремул; таветские женщины уловили суть сказанного, но незнакомое слово, похоже, их смутило – речь всё же шла о сакральных вещах, коснувшихся близкого им человека.

Внимательно слушающая Фертейя нахмурилась и уточнила:

– То есть Хродир был Красным в это время? – она недоверчиво склонила голову, – но Хродир – не крофтман, он не может впускать в себя духов…

– А Красный – не дух, – сказал Востен, – а сын Бога. Он не имеет своего тела, но может вселяться в тело человека или многих людей сразу, и действовать их руками. Что до того, что Хродир – не крофтман, то это не совсем так. Выражаясь по-мирийски, я бы сказал, что Хродир – это жрец-мистерик, и он вполне в состоянии впустить в себя Бога, став таким Богом на время.

Фертейя покачала головой, опустив взгляд – похоже, для нее было несколько сложно то, что пытался объяснить Востен, и таветка, желая разобраться в высоких материях, не желала демонстрировать Ремулу или Хелене свое непонимание. Хелена слушала с интересом, и, кажется, поняла чуть больше – сказалось то, что Ремул уже три года рассказывал ей о ферранских и даже мирийских обычаях. К тому же она просто видела всё своими глазами на Утгановом Холме, и прекрасно помнила, как Хродир пусть недолго, но был не-Хродиром.

– Красный сам вошёл в Хродира? – спросила Хелена, – или ты ему помог?

Востен улыбнулся:

– Я помог, – сказал колдун, – Хродир бы и сам Его впустил, но Хродир не умеет правильно звать такие силы – он же, как верно сказала Фертейя, не крофтман, а рикс. Зато я – крофтман.

Фертейя вздохнула:

– Никогда не слышала о крофтмане, который способен впустить духа не в себя, а в другого человека, – сказала она, облизнув пересохшие от волнения губы, – впрочем, я никогда не видела крофтманов той силы, какую ты, Востен, показываешь.

Фертейя замолчала и положила руку на грудь лежащего на спине Хродира. Широкая грудь рикса плавно вздымалась и опадала в такт дыхания спящего, и Фертейя переложила ладонь на щеку, а затем на лоб мужа – проверяя, нет ли у того жара.

– И почему же он сейчас спит? – спросила она.

– Если очень простыми словами – потому что устал, – сказал Востен, – а если нужно более полное объяснение… – колдун сделал паузу, выжидательно глядя на Фертейю.

– Нужно, – сказала Фертейя.

– Красный – сын Сегвара, сын Бога, – сказал Востен, – он просто гораздо больше любого человека, гораздо его сильнее. Человеческое тело слабо для тех усилий, которые прилагает в бою Красный; да к тому же та ярость, на которую способен Красный, обычного человека просто сожжет изнутри.

Глаза Фертейи расширялись от ужаса во время этого объяснения колдуна, и она воскликнула:

– То есть ты, Востен, подвергал Хродира опасности? Разве может человек – пусть даже Хродир – вместить Бога? Разве не погибнет он при этом сам?

Востен выставил вперед ладони успокаивающим жестом.

– Человек может погибнуть, – сказал колдун ровным голосом, – если вместит Бога целиком. Я не зря рассказывал о поэтах и Фебуле – Бог может по-разному присутствовать в человеке, но никогда не вымещает полностью человеческую суть своей.

Фертейя фыркнула негодующей дикой кошкой:

– Ты не сравнивай поэзию и бой, – сказала она, – я не могу себе представить, чтобы поэт мог напрячь свои силы до полного истощения, создавая стих. А вот воин может напрячься сверх меры – не сам воин, а его тело, раз в нем находится Бог.

– Именно поэтому, – перебил ее Востен, – я сделал так, чтобы Хродир как можно меньше пострадал от слияния с Красным. Во-первых, Красный вошел в Хродира далеко не всем своим существом, не заменил собой душу Хродира до конца. А во-вторых, я сделал так, чтобы Красный покидал Хродира не сразу – иначе бы Хродир потерял сознание от истощения еще до конца битвы у Утганова Холма – а постепенно. Полностью они рассоединились уже после того, как мы взяли Марегенбург.

– Тогда почему Хродир не слёг сразу после ночного боя в Марегенбурге? – пожала плечами Хелена, – раз Красный вышел из него, и не поддерживал в нем силу, то, как я поняла, Хродир тут же должен был упасть без чувств?

Востен покачал головой:

– Как я уже сказал, Красный выходил постепенно, медленно. На тот момент, когда Красный покинул Хродира, рикс полностью был самим собой и держался уже на собственной силе. Пока мы пировали, силы Хродира поддерживались пиром, да я ему зелья особые давал. Только бесследно такое слияние с Богом не проходит – сил-то рикс потратил всё равно больше, чем в его теле было.

– И что теперь? – спросила Фертейя уже более спокойным голосом; глаза ее при этом влажно заблестели, и Востену показалось, что жена рикса вот-вот расплачется.

– Пусть спит, – сказал Востен, – он проснется либо к завтрашнему вечеру, либо к послезавтрашнему утру. Сон восстановит силы.

Фертейя тяжело прерывисто вздохнула, легла рядом с мужем и аккуратно обняла его, нежно положив руку на его живот.

– Пойдём, – сказал Ремул, обращаясь к Востену и Хелене, – я же верно понимаю, что наша помощь тут не требуется?

– Верно, – вставая с лавки, сказал колдун, – еще раз повторяю: Хродиру ничего не грозит.

Едва они вышли за дверь, Хелена спросила колдуна:

– Оно того стоило? – взгляд таветки остро упёрся в лицо Востена, – я не про объяснение, я про риск, который ты допустил на поле у Холма?

Востен посмотрел на таветку тем взглядом, каким терпеливый родитель удостаивает своего любимого, но в силу возраста не способного понять очевидный факт ребенка.

– Хелена, ты же была там и всё видела, – сказал колдун спокойным, добродушным тоном, – если бы не моё вмешательство, конная атака Таргстена и его полусотни принесла бы всем нам поражение и смерть. К тому же, теперь Хродир – не просто рикс, а герой с весьма звучным именем «Две Секиры». Я считаю, сутки сна – вполне приемлемая цена за такое.

Хелена опустила взгляд и медленно кивнула.