Хродир Две Секиры

Глава 37. Хродир. Наступление

Утром Хродир и Ремул в компании Востена взяли жертвенную овцу, деревянный таз и ритуальный нож, и ушли в Священную Рощу – Востену там отчего-то лучше удавался колдовской крофт. Хродир, первый раз смотревший сквозь «Взор дождя», испытал настоящий восторг. Хартан не обманул – Хродир увидел высадку тарутенов на берег Тарара у деревни, которая, как он знал, называется Суденуфер. Можно было выступать в поход.

Хальнар отбыл к своим рафарам сразу после Совета, и, скорее всего, сейчас уже был на месте, чтобы выступить вечером. С собой Хальнар вел небольшой – два десятка – отряд волколаков, который должен был помогать ему с разведкой.

Такой же отряд взял с собой и Гронтар – только он отбыл поздней ночью, ведя за собой хорошо знакомую ему сотню сарпесков-дружинников и целую тысячу сарпесских ополченцев.

Выход основного отряда под командованием Хродира и Ремула был назначен на полдень. До этого времени предстояло совершить крайне важное дело – жертвоприношение Сегвару перед всем войском. Таветы были согласны в том, что чем меньше времени проходит от жертвы Сегвару до выхода войска в поход, тем лучше. В Священной роще Марегенбурга, перед изваянием Сегвара, закололи невиданную тут ранее жертву – трех могучих быков трех цветов: рыжего, белого и черного, в честь трех детей Дарующего Победу. Стоило лишь последнему быку пасть под ножом Востена, исполнявшего роль главного жреца этого ритуала, как с далекого восточного горизонта, несмотря на ясное небо, донесся громовой раскат. «Сухая гроза» – без дождя, а часто и без туч – не была редкостью для конца лета в Таветике, но столь явный знак вызвал тысячеголосую «Славу» всего огромного воинства, стоящего на поле у Марегенбурга.

Пока свершалась жертва, неспешно выступил в поход первый из отрядов – волколаки Харр. Сама Харр осталась с Хродиром и его свитой – передовые разведчики были готовы докладывать только ей, весьма холодно относясь к человеческим союзникам.

Фертейя с Хадмиром вместе выезжали в Сарпесхусен – на этом настояла сама фрурикса, остающаяся, как и предписывало Таво, хозяйкой всех земель под риксратом мужа, пока тот находится в походе. О чем Фертейя и Хродир говорили ночью, знали лишь они сами, но сейчас обычно страстная и горячая Фертейя была на удивление сдержанной и величественной – самим воплощением Небесной Хозяйки Очага.

В полдень началось выдвижение. Передовым отрядом колонны вышли сотни дружины вопернов, и сам Уртан занял место во второй сотне, дабы иметь время для принятия решений, если враг встретится прямо на дороге. Хундрарикс Скатир находился при Уртане, готовый в любой момент отправиться на указанное командиром дружины направление, дабы принять самостоятельное командование сотней или несколькими сотнями – Уртан знал способности родича и доверял ему.

Вслед за вопернской дружиной место в колонне занял Хродир со свитой; в свите были Ремул, Харр, Востен, Ильстан, Ульнар и Наний. Тут же шла и сотня сарпесской дружины – личный резерв рикса, и все имеющиеся Красные Сыны.

Востена, впервые за все походы, сопровождали две молодые помощницы, которых колдун заприметил еще месяц назад среди покоренных марегов – Тана и Ультена, сёстры-погодки. Девушки были дочерьми лесной ведьмы, отчего их побаивались и не принимали даже соплеменники-мареги, зато оценил немолодой колдун. У девушек было то, что сам Востен называл «хорошим потенциалом», но эти слова почему-то понимал только Ремул – для остальных таветов Тана и Ультена были «ведьминым отродьем», опасными, наполовину иномировыми существами, гораздо хуже той же Харр. Девушки были не то, чтобы дики, но молчаливы – говорили только друг с другом и с Востеном, на котрого смотрели со смесью неприкрытого страха, уважения и восхищения, будто на воплощенного в смертном теле Бога. Других людей ведьмины дочери сторонились, при окликах искоса бросая на них быстрые злобные взгляды из-под густых бровей – впрочем, таветы вели себя по отношению к помощницам Востена точно так же. Особенно неприязненно к девушкам относились, правда, не люди, а Харр, и отчего-то возникало впечатление, что ульфрикса ревнует, хотя она почти никогда не выражала открыто каких-либо чувств к Востену, если не считать таким выражением несерьезный, похожий на игру флирт. Но ровно так же несерьезно Харр играла во флирт и с Хродиром, когда Фертейи не было рядом.

За отрядом Хродира, растянувшись на добрых два часа пути, плелся пестрый хвост: обозные повозки перемешались с отрядами ополченцев-вопернов и сарпесков. Эту нестройную процессию Ремул наблюдал с нескрываемым раздражением – она решительно не вписывалась в ферранские каноны воинского порядка.

Ферран ворчал про себя, припоминая, что и на Утганов Холм, и под Вопернхусен войско Хродира двигалось «как положено»: обоз отдельно, ополчение отдельно. Но сейчас, когда поход казался серьезнее, а враг – опаснее, все смешалось в каком-то варварском беспорядке. Колонну формировал Хродир, а обозом верховодила Хелена. Не выдержав, Ремул обратился к ним с вопросом: что, собственно, происходит?

Хродир привел две причины. Во-первых, обоз был сборным, сарпесско-вопернским, и каждая повозка принадлежала конкретному селению, выставившему и своих ратников. Логично, что ополченцы и их имущество должны были идти рядом. А во-вторых, учитывая общий план – использовать отдельные отряды для нападений на теронгские селения в стороне от главной дороги – такое построение было разумным. Каждый отряд уже имел при себе свой небольшой обоз, что избавляло от потери времени на перегруппировки.

Выслушав, Хродир в свою очередь спросил Ремула о причине его недовольства. Неужели дело лишь в привычке к железному порядку ферранских легионов?

Ремул собрался было пуститься в пространные объяснения об устройстве легионного лагеря и скорости перестроения из походного порядка в боевой, но внезапно осознал тщетность таких сравнений. Его аргументы годились для ситуации, когда целый легион движется по вражеской земле как единый кулак, а не для того, что затеял Хродир – рассыпать свое войско на отдельные, гибкие отряды.

Поэтому названный брат рикса лишь отмахнулся. По здравому размышлению, этот беспорядок имел свой смысл. Пусть уж Хелена и Рудо сами разбираются, кто тут чем командует в этом походном лупанарии, раз уж так заведено.

Через час после выступления дружина вопернов, оторвавшись от колонны вперед, разделилась пополам. Три сотни дружинников спешились, отдав коней другим трем сотням – дабы те оказались одвуконь: ехали на одном коне, ведя другого в поводу. Оказавшиеся одвуконь три сотни возглавил сам Уртан, оставив на пеших сотнях Скатира; пока передавали коней, Уртан направился к Хродиру и Ремулу.

– Уртан, – сказал Хродир, – твоя задача, как мы и обсуждали – добраться до селения под названием Скодвальд и дать понять тамошним жителям, что наши войска рядом с ними, а потом вернуться назад. Сожги там пару сараев, а если встретишь сильное сопротивление – еще пару домов впридачу. Сам Скодвальд не окружай – пусть оттуда кто-нибудь уйдет к Стригульду. Скодвальд стоит на этой дороге в четырех днях пешего пути отсюда, но, если ты пойдешь на быстрой рыси одвуконь – то будешь там к завтрашнему полудню. С собой возьми Ульнара – он знает, где именно находится этот самый Скодвальд. Если вдруг поймешь, что Ульнар тебя пытается обмануть и завести в ловушку – избавься от него.

Уртан кивнул.

– А что делать со встреченными на дороге людьми и селениями в Теронгенланде? – спросил воперн, – они же могут предупредить Скодвальд…

– Пеших людей, если не нападают, не трогай, просто сгоняй с дороги, – ответил Хродир, – если встретишь кого верхом, или воз – забирай коней. Селения обходи по лесу – Ульнар знает, где они стоят, а волколаки покажут обходную тропу, я с тобой их десяток отряжу.

Уртан снова покивал.

– Всё, бери Ульнара и отправляйся, – Хродир вздохнул, – как разберешься со Скодвальдом – двигайся по дороге сюда, но уже не спеши. По пути можешь делать с селениями всё, что хочешь, только не переусердствуй. Нам живые рабы и целые дома нужны, с мертвецов и руин толку нет.

– Понял, – хищно улыбнулся вопернский хундрарикс, – сделаю, как ты сказал, рикс.

Хродир улыбнулся в ответ и хлопнул Уртана по плечу.

Границу – очень условную – между Марегенландом и Теронгенландом передовой отряд основной колонны перешел на закате. Сразу после этого чередой стали поступать доклады от разведчиков Харр, находящих селения теронгов на час пути вперед и в стороны. Насколько поняли Хродир и Ремул, Харр организовала передачу сообщений от разведчиков по цепочке – к ней с докладами прибывали одни и те же оборотни, сообщавшие о новых и новых найденных селениях. При докладах разведчиков присутствовал Наний, выполняя приказ Хродира и занося найденные оборотнями, никогда не сбивающимися с пути в лесу, селения на карту.

Хродир начал рассылать небольшие – полусотня ополченцев, сотня ополченцев – отряды в обнаруженные волколаками селения. Направлял рикс отряды только тогда, когда до селения нужно было идти меньше часа – через час догорел бы закат, и в темном густом лесу отряд бы попросту не дошел до нужного места; даже волколаки тут были бы бесполезны – не сможет один оборотень провести сотню слепых в сумерках людей по тёмной лесной тропе. Такие отряды должны были прийти в селение, от имени Хродира собрать первую подать, объявив, что Хродир теперь – их законный рикс, в случае отказа ограбить селение, оружием подавив любое сопротивление. За гибель своих — предать огню дом убийцы. Всё оружие, что найдётся в деревне, собрать и запереть под стражей, а в идеале — погрузить на повозки под надёжным присмотром. На ночь способных носить оружие мужчин загнать в один дом, выставить у дверей часовых, а самим расположиться на отдых в Гротхусе, не забыв о караулах. Найти мистура деревни, на ночь взять в заложники кого-нибудь из членов его семьи. Утром оставить деревню и, взяв с собой заложников и собранное в деревне оружие, отправится либо вдогон главным силам – на Теронгхусен, либо, если в отряде после захвата деревни много раненых – назад, в Марегенбург.

На первое селение, стоявшее прямо на дороге, а не в стороне от нее, разведчики наткнулись через полчаса после заката, когда было уже достаточно темно, чтобы таветы начали стремительно терять зрение. Ремул, например, четко видел в свете факелов и остатках догорающих сумерек воинов, их снаряжение, отблески огня на металле – а вот Хродир, да и большинство таветов, видели лишь темные силуэты, напоминающие людей и деревья, да тусклые пятна блёклого света вместо факелов. Стоило тавету повернуться туда, где факелов не было – и он видел просто темноту, где сплетались черные и темно-серые тени. Правда, еще через час – когда стемнело окончательно – тени стали бы более четкими, и предметы можно было бы различать вполне сносно; но для этого требовалось выждать час. Войско остановилось.

Надо заметить, что не все таветы обладали сумеречной слепотой: примерно каждый пятый из них прекрасно видел в сумерках. Именно такие воины – видящие в полутьме – остались на страже, зорко вглядываясь в густой лес по сторонам дороги, пока полуслепое сейчас войско вынужденно стояло, выжидая, пока ночь соизволит, наконец, полностью накрыть Таветику своим черным крылом с тысячей глаз.

Ремул в свое время – еще будучи гостем Хельвика Вопернарикса – пытался выяснить природу сумеречной слепоты таветов; эта слепота стала для него одним из случайных, но важных открытий. Окажись рядом с Ремулом кто-нибудь из ферранских, а лучше мирийских, мудрецов-целителей – те бы, возможно, попытались понять разницу между ферранским и таветским глазом, однако вместо таких мудрецов был только крофтман Орто. Старый мистур объяснил любопытному феррану, что, мол, очень давно – еще при жизни братьев Кулхо, Грано и Сармо – пришли к этим братьям две девушки, двоюродные сестры, которых звали Дага и Нокта. Дага была загорела, золотоволоса, златоглаза и смешлива; Нокта же была бледна кожей, темноволоса, как мирийка, а ее глаза были огромны, будто не человеческие, а кошачьи. Дага была чудесна: посмотрит – даже в стужу согреет, рукой проведет – птицы защебечут, ступит – цветы распускаются хоть сквозь снег, хоть сквозь камни. Нокта была чарующа: посмотрит – вожделение так и накатывает, рукой проведет – цикады запоют славу Лефтейе, ногой ступит – любой смертный к ноге той припадет. Сначала пришли девушки к старшему брату – Кулхо, и понял праотец кулхенов, кто пред ним: сняли одежды небесные девы, и ясно стало, кто отец Даги и кто породил Нокту. Велели девы Кулхо возлечь с ними – с каждой из них, и не стал могучий повелитель стад противиться их воле. Спросили небесные девы Кулхо – есть ли то, что желает он видеть, то, что приятно взору его? И ответил отец кулхенов, что дороги ему стада его, и обширные луга с сочной травой, на которых стадам хорошо; что приятна его взору дорога домой, когда вечером он гонит стада с выпаса. Даровала тогда Дага праотцу кулхенов взор зелёный, как трава лучших лугов для выпаса несметных стад, даровала за это Нокта ему взор сквозь ночь, дабы мог Кулхо и во тьме видеть путь. Затем отправились небесные девы к Грано, но не застали того дома – ушел он на охоту; и тогда День и Ночь пришли к Сармо. Младший брат тоже не смог противиться воле внучек самого Неба, и возлег с ними. Спросили гостьи отца роданов – что желает он видеть, что ласкает взор его? Ответил Сармо, что лучшее зрелище для него – это крица чистого железа, что получается из лучшей руды и блестит, подобно серебру. Дага в благодарность за любовь Сармо дала ему глаза цвета блестящей стали, чтобы кузнец мог на взгляд различить руду и камень, а Нокта подарила умение видеть во тьме пещер – там, где рудные жилы себя миру являют. А затем вернулся с охоты Грано – и девы велели ему сделать то же, что и братья. Но сказал Грано, что устал за день – охота слишком много сил отняла; тогда девы предложили, чтобы выбрал он одну из них. Обе обещали ему ласку, какую он от смертной женщины не получит; ярки были слова Даги, и соблазнительны были речи Нокты. Грано выбрал Дагу – Нокту он счел опасной, схожей с хищными тварями ночи, и убоялся близости с ней. По нраву пришелся солнечной Даге отец таветов, и спросила Дочь Солнца – что ласкает взор твой, Грано? Ответил Грано, что никогда не видел ничего прекраснее, чем сама Дага, чем гибкий стан ее, чем ее кожа светлой бронзы, чем золото ее волос. Рассмеялась внучка Неба, и сказала: «Отец мой, Сольвир, лишь на чистом небе виден, а оттого мне самой приятен цвет летнего неба; дарю я тебе и твоим потомкам глаза голубые, каких нет ни у кого из смертных – глядя в глаза своих людей, вспоминать обо мне ты будешь, Грано». Не простым оказался подарок Даги – голубые глаза таветов видят днем лучше глаз любого иного народа. Но с Ноктой Грано не возлёг, и дара от нее не получил – а оттого не видят таветы в сумерках так же, как иные народы.

Это объяснение, конечно, вряд ли устроило бы ученых мирийцев – но таветам его было достаточно.

Ремул, чей мифологический предок – хитрый Ферро – в этой легенде вниманием был обойден, сейчас, в сумерках, отчетливо видел следы отряда Уртана – дружинники в точности выполнили замысел, уйдя с дороги в лес, дабы обогнуть лежащее впереди небольшое селение теронгов.

Лишь только стемнело окончательно, и полная луна вышла на небосклон, к таветам вернулась способность видеть, и войско продолжило путь. На встреченное небольшое безымянное селение напали в полночь – ворвались, сметя хлипкий плетень, вытаскивая сонных теронгов из домов. Сопротивление подавили за несколько минут, убив и ранив всех, кто посмел поднять копья и топоры на воинов Хродира. Всё найденное в селении оружие и всю еду, оказавшуюся в домах, собрали в обоз – и, объявив, что теперь селение принадлежит Хродиру как добыча, согнали жителей в несколько домов в центре, поставив стражу, а затем разбили походный лагерь в самом селении и вокруг него. Утром двинулись дальше, выпустив жителей и объяснив их судьбу в том случае, если те посмеют сопротивляться новому риксу. В залог забрали жену и сыновей мистура, обещав вернуть их через две недели, если селение будет на стороне Хродира.

Тем же утром – ближе к полудню – отряд Уртана, шедший по дороге всю ночь быстрой размашистой рысью и меняя коней, достиг селения Скодвальд, о котором говорили на Совете два дня назад.

Уртан помнил задачу – создать видимость, что пришло всё войско Хродира, и сделать так, чтобы гонец-теронг сумел выехать из Скодвальда. Для этого опытный вопернский хундрарикс заранее спешил половину отряда – чтобы показать теронгам, что напала на них не только дружина, но и ополчение вопернов. Каждого десятого спешенного воина он оставил коноводом, а остальных построил тремя отдельными отрядами, приказав им занять позиции для нападения на Скодвальд с трех сторон. Конную же часть своего отряда он построил для атаки на дороге, так, чтобы из селения их не было видно. Уртану удалось скрыть эти приготовления от жителей Скодвальда, и, когда в полдень все части отряда Уртана, постоянно подавая сигналы рогом, напали на селение – для теронгов это оказалось неожиданностью.

Вопернская дружина не участвовала в походах с лета прошлого года, когда под водительством Хельвика ходила набегом на сарпесков. Многие дружинники попросту скучали по любимому делу и жаждали крови и добычи – и никакой командир, включая Уртана, не смог бы удержать их от возможности показать свою удаль, пусть противником были всего лишь ополченцы. Теронги сориентировались не сразу, и многие из них пали под мечами и копьями воинов Уртана, даже не успев схватить оружие; однако менее чем через пять минут сопротивление стало более толковым и организованным. Мистур Скодвальда собрал вокруг себя пару сотен людей, сумевших взять оружие, однако понять, откуда именно напали враги, они не сумели.

Скодвальд стоял вдоль дороги, по обеим ее сторонам – и сейчас вдоль этой дороги несся конный отряд, разбрасывая зажженные факела на соломенные крыши домов. Одновременно с этим из лесу на окраины напали сразу три пеших отряда, сломав секирами непрочные ограды. Ополчение жителей Скодвальда собралось у Гротхуса, отделенного от дороги одним двором, поэтому не попало под удар конницы – и мистур, дождавшись, пока конный отряд минует место напротив гротхуса, повел отряд на дорогу, выведя его в тыл конным вопернам. Разворачивать коней на узкой в этом месте дороге было сложно – и этим воспользовались теронги, атаковав остановившихся для разворота и скучившихся конников. Первое время эта атака даже была успешной: конный воин страшен таранным ударом, а остановившись, тем более в гуще копейщиков, становится уязвимым – что показала, например, битва у Утганова Холма. Несколько вопернских дружинников, оказавшихся замыкающими в отряде, рухнули под ноги своим коням, сраженные дротиками и ударами копий.

Возможно, ополченцы-теронги сумели бы нанести и больший урон скучившейся посреди тесной дороги конной вопернской дружине – но тут, издали заслышав шум боя, к месту схватки подоспели отряды спешенных вопернских бойцов. Противостоять умелым и кровожадным дружинникам, не стесненным необходимостью быть верхом в тесноте между своими товарищами и постройками, у теронгского ополчения удавалось минуты три – за это время теронги смогли ранить десяток воперниских бойцов, потеряв при этом убитыми и ранеными вдвое больше. Затем теронги вынуждены были прижаться друг к другу кучнее под напором врага, давящего со всех сторон, огородиться щитами и ощетиниться копьями. Это, впрочем, помогло им продержаться не более минуты, за которую еще два или три вопернских дружинника, в горячке боя бросившихся было на импровизированную шельдваллу, упали под ударами копий теронгов. Воперны, отойдя на шаг, также выстроили шельдваллу – вернее, несколько шельдвалл с разных сторон, окончательно окружив ополчение Скодвальда.

Выкрикнув «Славься, Сегвар! Славься, Хродир!», воперны пошли в атаку на окруженного врага. Теронги закрывались своими знаменитыми большими прямоугольными щитами, и достать их копьем или мечом из-за такого щита казалось непростой задачей – но не для привычных к строевому бою дружинников. Первая линия шельдваллы вопернов держала перед собой щиты – пусть не такие большие, как у врага, а круглые, удобные для боя верхом – а во вторую линию встали воины, вооруженные секирами и топорами на длинных древках. Дружинники из второй линии, подняв свое оружие и выдвинув его вперед на вытянутых руках, цепляли опущенным вниз лезвием топора верхнюю кромку щита ополченца-теронга и резко выдергивали оружие на себя – теронг либо выпускал щит из руки, либо опускал вперед-вниз верхнюю кромку, либо – реже – падал вперед на собственный щит; во всех трех случаях дружинник из передней линии доставал открывшегося врага ударом копья или меча. Такой способ боя – выдергивание отдельных воинов из строя за щит при помощи топора из второй линии и удары воинов первой линии в открывшиеся цели – назывался у таветов «ощипать гуся». Говорят, что его придумали против ферранов с их огромными щитами и плотным строем; более того, это изобретение приписывают не то самому Туро Могучему, не то его дружинникам, якобы додумавшимся до такого приема в битве на берегу Ундира. На самом деле, конечно, такой способ разрушения вражеской шельдваллы был известен и задолго до Туро Могучего – но годился он только для того, чтобы применяться дружинниками, с их отработанной боевой спайкой и отточенными навыками владения оружием, против ополченцев. Все попытки применить такой же прием против дружинников оказывались неудачны – дружинник прекрасно знал, как избежать захвата щита таким неуклюжим оружием, как длинный топор; против ферранов же этот прием работал лишь тогда, когда таветам противостояли не опытные легионеры, а молодняк из свеженабранных когорт или городские вигиллы. Опытный воин – ферранский ли ветеран, таветский ли дружинник – выдергивал вражеский топор на себя или сбивал его вниз, мимо щита под ноги – потому что прекрасно понимал, как тяжело удерживать топор для такого дальнего приема; таветский ополченец и необученный ферранский новобранец таких тонкостей не знали, а оттого теряли щит – и жизнь вместе с ним.

Чтобы разобраться с неполными двумя сотнями бездоспешных теронгов, трем сотням вопернских дружинников понадобилось меньше двадцати минут. Рубили и кололи беспощадно, разъяренные тем, что теронги посмели сопротивляться – и, главное, ранить пару десятков и убить дюжину вопернов. Накопленная за год вынужденного бездействия боевая ярость выходила легко и свободно, с каждым ударом распаляя сама себя и заставляя глаза светиться нехорошим, звериным блеском. Оставшиеся на ногах теронги плотно жались друг к другу, закрываясь щитами и изредка огрызаясь копейными выпадами – копья воперны ловили на щит или вообще руками, выдергивая и выламывая их из рук врагов, и, вырвав у противника щит, наносили смертельный удар, располосовывая мечом грудь, разрубая секирой от плеча до пояса или пронзая живот копьем так, что острие разрывало позвоночник, выходя из спины. Мертвых и тяжело раненых врагов попросту отбрасывали, дабы те не мешали добраться до следующих; упавших затаптывали, и уцелеть у окруженного ополчения Скодвальда не было никаких шансов. Женщины Скодвальда – жены, сестры, дочери гибнущих ополченцев – ничем не могли им помочь; их неумелые попытки напасть на вопернов с тыла обрывались ударами мечей дружинников Уртана, и далеко не каждый такой удар был нанесен ножнами или лезвием плашмя, как это предписывало Таво в случае нападения безоружного и заведомо слабого врага. Убежать ополченцам было некуда, просьбы о пощаде воперны не слышали – и вскоре весь отряд вместе с мистуром полёг целиком, и только раненые стонали на пропитавшейся кровью земле, кто скуля о пощаде, кто умоляя о последнем ударе, кто в предсмертной агонии.

Обычно воины чувствуют конец битвы; Сегвар будто сообщает им о свершении своей воли, вызывая дружный вопль, каким бойцы прославляют Отца Битв. Однако сейчас Сегвар то ли был занят где-то еще (наверное, у Суденуфера) и не видел Скодвальд, то ли не счел необходимым сообщить вопернам об их победе – но сражение не остановилось; вопернские дружинники по-прежнему жаждали боя, кровавая пелена не спала с их глаз. Бойцы со страшными криками помчались по дворам Скодвальда, пытаясь досыта напоить Красного Сына Сегвара внутри каждого из них; мечи, топоры и копья воинов Уртана разили безоружных, вопящих от страха и разбегающихся жителей обреченного селения, и редкая постройка избежала горящего факела, заброшенного на крышу – о добыче почему-то никто не думал.

Уртан убедился, что по дороге, ведущей на восток, в Теронгхусен, ускакал гонец-теронг – и приказал не преследовать его; затем хундрарикс стал наводить порядок, призывая своих воинов остановить резню. Рог в его руке гудел, не переставая, и знакомый сигнал рано или поздно доходил до раскаленного боем сознания дружинников. Взгляд бойцов становился осмысленней, и воины останавливались даже с занесенным над очередной вопящей от ужаса и закрывающейся руками жертвой.

Дружина покидала горящее селение, отходя на запад – на дорогу, ведущую в Марегенбург. Своих раненых несли на носилках, составленных из двух скрещенных копий; павших в этой битве вопернов – тех, что удалось достать из пылающего селения – оставили неподалеку, в Священной Роще Скодвальда, у подножия изваяния Сегвара, рассчитывая подобрать и захоронить, как положено, через три дня, когда сюда прибудет основное войско Хродира.

Жители гибнущего селения разбегались кто куда – в основном бежали в лес справа и слева от дороги; большая группа побежала на восток, в Теронгхусен. Одна из групп – в основном женщины – оказалась с западной стороны селения: им воперны связали руки и повели с собой как добычу.

Уртан скрипел зубами. С одной стороны, он выполнил приказ рикса – теперь Стригульд точно будет думать, что основные силы войска Хродира находятся в одном дне пути от Теронгхусена и, очевидно, оставит войско Хартана, поспешив к своей столице силами одной лишь конной дружины. С другой же стороны, Уртан был недоволен тем, что утратил контроль над жаждой крови своих воинов – хундрарикс рассчитывал на Скодвальд как источник добычи, но теперь от добычи остались только горелые головешки да менее полусотни рабов. Не гоняться же за разбежавшимися по лесу жителями…

Дело было сделано – и вопернская дружина, вновь оседлав оставленных перед боем коней и погрузив на ведомых в поводу лошадей добычу, направилась на запад – навстречу основному войску.

Буквально часом позже, далеко на севере от Скодвальда – пешком пять дней – шесть больших кораблей под парусами с широкими алыми полосами, на окраску которых требовалось столько ротварка, сколько могло позволить себе лишь то племя, которое этот ротварк и добывало, пристали к берегу реки Одурар недалеко от крупного селения. С кораблей на берег перекинули сходни, и воины – явно дружинники – с красными щитами и с красными же тканевыми повязками поверх шлемов, спешно сходили с шаткой палубы; шесть огромных кораблей везли двести сорок воинов и шесть десятков лошадей.

Крупным селением неподалеку был Одурарсхольм – теронгский торговый посёлок, костью в горле стоявший у рафаров на протяжении всего времени, когда рафары научились торговать по Одурару и далее по Тарару. Жители Одурарсхольма считали, что рафарские корабли, проходящие мимо них, просто обязаны платить за такой проход – и брали откровенно грабительскую «плату» с купцов, забирая десятую, а то и пятую долю товаров. Рафары со временем свыклись с этим, и даже заходили в гавань Одурарсхольма на ночь, расплачиваясь долей товара; однако поменять этот порядок стало настоящей мечтой рафаров на несколько поколений. Теронги говорили, что Боги не зря поместили их, теронгов, ниже по течению Одурара – мол, это сделано для того, чтобы именно теронги собирали дань с купцов, идущих Одураром в Тарар; рафары на это лишь скрипели зубами да бормотали про себя – мол, придёт и наше время. Время, однако, не спешило – теронгов было куда как больше, нежели рафаров, да и у рафаров хватало проблем и без восточных соседей – чего стоили, например, мареги, для которых жестокий полубезумец на риксрате не был чем-то исключительным.

Не спешило время мести ровно до того момента, пока сапог первого рафарского воина ступил с деревянной сходни на берег возле Одурарсхольма. И еще один. И еще пять сотен сапог и четыре сотни копыт. Вел отряд сам Хальнар, и кривая улыбка, больше похожая на оскал, не предвещала теронгам ничего хорошего.

Рафары не скрывались – это был их день, их торжество, их Священная Месть – и, наполнив воздух гулом боевых рогов и громовым «Славься, Сегвар! Славься, Хродир!», воинство с красными щитами двинулось на обреченный посёлок, где уже тревожно перекликались сигнальные рога и бестолково – пока бестолково – бегали люди, лишь немногие из которых успели уже схватить щиты и копья, да попытались построиться шельдваллой в воротах, смотрящих на запад…

А через восточные ворота немедленно выехал гонец, на ходу вспоминающий дорогу на Теронгхусен.