Хродир Две Секиры

Глава 6. Рождение Красных Сынов

К Ольтербафу подошли ближе к вечеру следующего дня. Сумерки наступить еще не успели – всё же летний день в Таветике долог и светел – но солнце уже давно миновало полуденную точку. Вокруг селения немедленно встали конные разъезды дружинников – если враг решит выйти наружу, Хродир будет знать, где именно встретить силы марегов.

Высланные к окраинам Ольтербафа разведчики доложили, что мареги селение покидать не собираются – наоборот, лихорадочно готовятся к обороне. Наскоро строят препятствия из заостренных кольев и «рогаток» – крестообразно соединенных кольев, поставленных на два конца в ряд и привязанных к горизонтальной жерди просмоленной веревкой; перетаскивают дощатые куски заборов, чтобы укрывать за ними стрелков, и приносят жертвы перед изваянием Сегвара в Священной Роще.

Ольтербаф оказался укреплен чуть лучше, чем большинство таветских селений такого размера. Видимо, отступившие сюда марегские дружинники времени зря не теряли. Вокруг селения был возведен невысокий вал, на котором красовался свежий крепкий забор из скрепленных поперечными толстыми жердями сучковатых кольев – не полноценный частокол из вплотную поставленных бревен, но достаточно серьезное препятствие, которое невозможно было преодолеть с ходу. Хорошо хоть, что настоящих ворот мареги сделать не успели – вместо них были лишь широкие проходы, перекрытые сейчас рогатками.

Для отдыха после марша рикс выделил воинам время до начала заката. Атаковать Ольтербаф, по плану Ремула, будут с западной стороны – пусть закатное солнце бьет в глаза марегам.

Едва солнце коснулось кромки леса, лежащего к западу от Ольтербафа, войско Хродира начало строиться. Построением руководил Ремул – именно он создавал план предстоящего боя, и Хродир доверил расстановку войск ему.

Строились прямо на дороге, заходящей в Ольтербаф с запада, на расстоянии трех сотен шагов от той линии, где уже стояло, закрывшись в воротах рогатками, марегское войско – так далеко лучники марегов не могли бить прицельно. Дорога была достаточно узкой – лишь двадцать шагов в обе стороны отделяло ее от леса; поэтому сотням ополчения пришлось строиться не классическими широкими шельдваллами по четыре шеренги, а квадратами из десяти воинов по десять шеренг. Стрелки в каждой из сотен заняли задние ряды, в передних же рядах стояли воины, у которых были лучшие в этой сотне доспехи и оружие.

Первую сотню вел в бой Торстан, заранее спешившись и заняв место в передней шеренге.

Дружина, не спешиваясь, встала в тылу ополченческих сотен, причем встала длинными колоннами по два всадника в ряд – будто не в бой они собирались идти, а в походный марш. За конницей встал обоз, в котором находились женщины – те самые, что должны были оттаскивать раненых и погибших воинов из гущи схватки.

Видя такое построение, мареги пришли в недоумение. Выстроить войско именно так при штурме укрепленного поселка с его узкими воротами мог только очень недальновидный, а то и откровенно глупый полководец. Три десятка дружинников, встав на пути квадратно построенных сотен ополченцев, могли держать оборону, пока эти ополченцы не полягут под их клинками полностью – это было очевидно любому воину, понимающему, что представляет из себя в бою привыкший к мечу, копью и тяжести доспеха дружинник и насколько уступает ему любой ополченец. Даже десятка дружинников хватит, чтобы моментально расправиться с вдвое большим числом ополченцев – здесь же трем десяткам дружинников придется иметь дело с шеренгами по десять ополченцев. Единственная серьезная сила Хродира – дружина, расположилась зачем-то в тылу, и просто не сможет прийти на помощь своим ополченцам: ей придется идти через ряды своей пехоты, теряя главное преимущество всадников – скорость. Даже если конники уйдут с дороги в сторону, им придется идти через лес, то есть снова терять в скорости, и даже если они подойдут к селению с другой стороны – через рогатки и колья кони не пробьются. Предводитель марегов готов был плясать от радости – похоже, войском Хродира в этот раз командовал совсем неумелый воин, и даже со столь малыми силами, что были в Ольтербафе, можно рассчитывать на отражение первого, самого страшного, натиска. А потом уж можно и вылазку организовать, или вообще договориться с врагом и уйти к теронгам.

Ремул подошел к Хродиру – мол, пора начинать. Риксу пришлось собрать волю в кулак, дабы вернуть себе спокойную уверенность, подобающую ситуации. Хродир буквально приказал себе вспомнить, зачем вообще затеял ритуал – и, повторяя про себя «Не отдам Марегенбург…», он снял с пояса рог и громко протрубил в него.

Войско сдвинулось с места. Закрываясь щитами от летящих из селения стрел, первая сотня насколько возможно для ополченцев стройным шагом направилась вперед. Двигались небыстро – стараясь не разрывать хоть и кривоватую, но всё же шельдваллу; это дружинники могут даже бежать, соблюдая строй, но ополченцам такое умение неизвестно. Вслед за первой сотней двинулась вторая, третья – и вот уже всё ополчение вышло на неширокую поляну перед въездом в Ольтербаф.

Хродир протрубил второй раз – и сотни ополченцев, со второй по пятую, разошлись «веером», занимая место на флангах первой сотни. Ни одна сотня не сбилась с пути, о чем беспокоился вчера Ремул, все встали ровно на запланированные места – вторая и четвертая сотни слева, третья и пятая справа от первой. Рикс в очередной раз обещал себе наградить всех десятников дружины, ведущих сейчас ополченцев – без их опыта такой маневр ополченцы точно не сумели бы провести. Вторая возможная неприятность, о которой беспокоился Ремул – контратака дружины марегов до окончания перестроения – тоже не произошла: видимо, мареги чувствовали себя в большей безопасности внутри селения за стеной и рогатками, нежели в прямом столкновении, пусть даже с ополчением.

Лучники, стоящие в задних рядах сотен, начали пускать стрелы поверх голов передних шеренг. Стреляли вразнобой – кто как умел; настоящая залповая стрельба, на какую способны ферранские и хаттушские стрелки, простым таветским охотникам была неизвестна. Но даже такой обстрел причинял марегам урон – да, дружинники умело закрывались щитами, да и доспехи их держали стрелу, даже выпущенную вблизи, однако стоящие за дружинниками стрелки не были защищены так же хорошо, и то один, то другой из них, поймав вражескую стрелу, выходили из боя.

– Пора, – сказал Востен, – Хродир, Ремул, готовьтесь. Вы помните свои роли?

Рикс и бывший центурион кивнули, и колдун направился вперед – к ополченцам. Перед Востеном шли четверо дружинников, прикрывая его спереди щитами – в эти щиты уже вонзилось несколько стрел. За колдуном шли еще два воина, несшие изваяние Сегвара – небольшое, специально изготовленное для этого похода. Изваяние это имело в основании боевой щит дружинника, служащий подставкой.

Остановившись в полусотне шагов за линией ополченцев, Востен указал рукой вниз – и воины установили изваяние в этой точке, поставив щитом на землю. Тут же, не теряя драгоценного времени, колдун приступил к начертанию на земле сложной, многолучевой фигуры, центром которой стало это изваяние. Востен работал своим резным посохом, что-то тихо напевая, и по-прежнему четверо дружинников закрывали его своими щитами. Открыв вместительный кожаный мешок, Востен стал доставать оттуда небольшие деревянные статуэтки и разноцветные камни, раскладывая их в одному ему известных точках начертанной фигуры. Закончив, колдун воздел посох вверх – и вновь прозвучал Хродиров рог.

Один из дружинников, принесших статую Сегвара, достал из сумы песочные часы Востена, перевернул их солнечным знаком вверх и держал так, чтобы колдун их видел. Второй дружинник закрывал его щитом от марегских стрел, нет-нет, да и долетавших до места, где стоял колдун.

Первая сотня ополченцев во главе с Торстаном, прокричав «Слава!», ринулась вперед – на стоявших за рогатками и выставивших копья марегских дружинников. Воинам пришлось принять трудный бой – они рубили топорами веревки, связывающие поперечные балки рогаток с крестообразно соединенными кольями, закрываясь от копейных ударов щитами. Но сравниться с марегскими дружинниками они не могли, и падали под их ударами один за одним. Подоспели, закрываясь щитами, женщины из воинства Хродира – они вытаскивали упавших воинов, спасая их от участи быть затоптанными в толчее схватки, и отволакивали к фигуре, начерченной Востеном. Раненых, что не могли стоять на ногах, относили дальше в тыл, где стояли возы; мертвых же складывали рядом с фигурой.

Если бы мареги не были так заняты схваткой, они бы обратили внимание, что вся конница Хродира куда-то подевалась – их больше не было на лесной дороге.

Первая сотня потеряла слишком много, и остатки ее быстро вышли из боя. Хродир с сожалением покачал головой, когда увидел среди павших Торстана – на его окольчуженной груди зияла рана от копья, и кровь залила корпус и ноги десятника. На смену первой сотне тут же пришла вторая, а сзади ее уже подпирала третья – но пока марегские дружинники всё ещё крепко стояли в воротах. Ополченцам первой сотни, пусть даже очень высокой ценой, удалось сломать рогатку, обломки которой бесполезно лежали теперь перед шельдваллой марегов, и вывести из строя пятерых марегских дружинников. Еще полтора десятка марегов получили раны, которые, хоть и не заставили бойцов покинуть строй, всё же ослабили их, вынудив уступить место в первом ряду.

Песок в часах Востена пересыпался на четверть, когда сквозь шум боя у ворот стали слышны другие звуки, источник которых был где-то на дальних окраинах селения. Лязг, треск и крики схватки были столь громки, что с точностью разобрать новый шум было сложно – однако стук топоров по дереву и крики раненых различались там отчетливо. По этим звукам Востен понял, что всё идёт по плану Ремула – конная дружина, разделившись надвое, обошла Ольтербаф по лесу и, спешившись перед двумя перекрытыми проходами в стене, вступила в бой с ополченцами-марегами, прикрывавшими рогатки, и приступила к разрушению самих рогаток. Еще немного – и эти звуки сменились торжествующими, победными криками: дружинники сломили сопротивление немногочисленных заслонов из ополченцев-марегов, разбили или просто откинули рогатки, и ворвались за ограду Ольтербафа. Остатки отрядов, прикрывающих ворота, были уничтожены мгновенно. Дружинники Хродира прошли сквозь них, даже не останавливаясь: воины переднего ряда сбивали марегских ополченцев наземь ударами щита или ноги в щит, а следующие за ними дружинники добивали лежащих и сидящих на земле врагов, временно потерявших от падения способность сопротивляться, уколами копий и мечей.

Песок пересыпался на треть, когда дружинники с красными повязками на шлемах, выбежав двумя потоками из-за домов, ворвались на площадку за западными воротами Ольтербафа. С криком «Славься, Сегвар! Славься Хродир!» воины набросились на марегов с тыла – и на пути их оказались ополченцы, толпившиеся за спинами марегской дружины. Хватило этих ополченцев ненадолго – дружинники Хродира мигом перебили лучников-марегов, которые оказались зажаты между ними и своими воинами, защищающими ворота. После этого дружинники принялись за развернувшихся к ним марегов-ополченцев, неумело ощетинившихся копьями из-за неровной стены щитов, а, покончив с ними – ударили в спину отряда марегов-дружинников, пытавшихся теперь сдержать и натиск двух сотен ополченцев Хродира со стороны ворот, и удар Хродировой дружины с тыла.

Всё было кончено, едва песок в часах Востена пересыпался наполовину.

– Хорошо идём! – воскликнул колдун, – теперь быстро убрали всех раненых, а мертвых перенесли сюда! Быстрее!

К женщинам, выносящим павших воинов к начертанной Востеном сигилле, теперь подключились и дружинники, и ополченцы не вступивших в бой сотен с третьей по пятую. Лишь немногие из них остались стеречь уцелевших раненых марегов, сидевших теперь у стены Ольтербафа со связанными руками и ногами, остальные же принялись отделять своих раненых от мертвых и перетаскивать павших на указанное колуном место. Когда принесли последнего, в верхнем сосуде часов еще оставалась треть песка.

Всего сейчас рядом с Востеновой сигиллой лежали семьдесят три тела. Семь десятков ополченцев – пятьдесят два из первой сотни, и восемнадцать из второй. Три дружинника – шедший впереди первой сотни Торстан, возглавлявший вторую сотню воперн Трумо, и сарпеск Дромнир, единственный погибший из отряда, атаковавшего защитников ворот Ольтербафа с тыла. Тридцать марегских дружинников дорого продали свои жизни, хоть у них и не было шансов защитить Ольтербаф.

– Всё! Пора начинать! – громко крикнул Востен.

Что должно происходить дальше, кто и как должен действовать – Востен объяснил еще позавчера, до выхода войска из Марегенбурга. Ремул, имеющий пусть и минимальное, пусть и ферранское, но всё же жреческое посвящение, понял всё, что нужно, практически сразу – а вот Хродиру колдун долго объяснял, что такое мистерия и почему именно Хродир должен играть в ней роль Сегвара. Хродир, которому было сложно понять суть – таветам была незнакома не только мистериальная практика, у них и жрецов толком-то не было – сумел всё осознать, только когда понял, что он уже один раз был Сегваром, в аспекте его Красного Сына.

Гулко и низко запели рога – боевые, чей голос был посвящен Сегвару. Востен подошел к стоящему на щите изваянию, ритуальным ножом разрезал себе палец и смазал губы статуи Сегвара собственной кровью; то же самое сделал и Ремул. Затем подошел к изваянию Хродир, и поцеловал его в кровавые губы – показав, что готов впустить Бога Битв в себя. Востен начал первую песню, сложив руки тем же жестом, который использовал у Утганова Холма, вселяя Красного Сына в тело рикса.

Взгляд Хродира изменился – его голубые зрачки внезапно приобрели ярко-алый ободок, отчего цвет глаз в целом стал ближе к совсем уж нечеловеческому фиолетовому. Рикс упал на колени, будто вдруг обессилел, но через мгновение поднялся – и, казалось, это был уже не сам Хродир. Поднявшись, рикс – или уже не только рикс – обвёл взглядом площадку, вокруг которой уже выстроились дружинники, колотя клинками по умбонам своих щитов и громко славя Сегвара. Взгляд его задержался на павших воинах буквально на миг – похоже, его гораздо больше интересовал поющий сейчас уже новый гимн Востен и стоящий рядом с ним Ремул. Рикс, или кто-то в его теле, даже двигался по-иному – резко, ломано и порывисто, будто человек, надышавшийся дыма от костра, сложенного из прутьев дурманящего куста-синелиста. Голосом, лишь отдаленно напоминающим голос Хродира, каким он был час назад, он сказал:

– Знака я жажду, ответить готов я!

Востен закончил пение гимна и повернулся к Ремулу:

– Твой черед, – сказал колдун, протягивая феррану ритуальный кинжал рукоятью вперед. Клинок этого кинжала, тонкий, но отточенный до бритвенной остроты, имел очень необычную форму. В поперечном разрезе он представлял собой Сегваров знак – ломаную линию, и именно этот знак он оставлял, нанося рану колющим ударом. Ремул взвесил кинжал на ладони – тот оказался легче, чем можно было ожидать от оружия такого размера.

– Сейчас необходимо будет действовать крайне быстро и точно, – сказал Востен, - я напомню, чтобы всё прошло верно. Мы подходим к каждому из павших воинов, Хродир простирает над ним руки, я постоянно пою строфу из гимна, ты на слове «урутагу» вонзаешь кинжал, оставляя метку на коже. Колешь быстро и одним движением, вынимаешь так же. Не вздумай поворачивать клинок в ране – Сегвару нужна ясная метка.

Ремул чуть побледнел и кивнул.

– Действуем быстро, как только можем, – продолжил Востен, – у нас осталось минуты две. Петь я буду быстро, Хродир сейчас под управлением Сегвара и тоже будет божественно быстр. Единственный момент, где что-то может пойти не так – твои действия.

Если можно было побледнеть еще больше, то с Ремулом сейчас произошло именно это. Зрачки его сузились, холодный пот покрыл тело феррана, сухой язык больно царапал высохшие дёсны.

– Готов? – спросил Востен.

– Готов, – вздохнул ферран, и вслед за Востеном направился к первому из погибших воинов.

Хродир простер над ним руки – ладонями вниз. Востен запел – быстро, речитативом, но четко произнося каждое слово на непонятном, хотя и смутно знакомом Ремулу языке, и ферран весь превратился в слух.

– Урутагу! – прозвучало из уст Востена, и Ремул не сплоховал – ударил ровным прямым движением, пронзив кожу на скуле воина, и быстро отдернул кинжал назад, не добавляя к ране ни волоска влево или вправо. Кровь, еще не успевшая утратить текучесть, потекла струйкой из раны, найдя дорожку и окропляя землю.

– Мой, – голосом не человека, а скорее бездушного изваяния сообщил Хродир, сверкая красным ободком радужки, и тут же перешел к новому павшему воину.

Ремул потерял счет где-то на пятнадцатом.

Из Ремула, ферранского патриция, бывшего гвардейского офицера, названного брата рикса Хродира Две Секиры, жениха красавицы Хелены – он превратился в машину с бледным, практически белым лицом, и красными от чужой, уже мертвой, крови руками.

Шаг за Востеном, сесть слева от мертвого воина. Быстро.

Услышать «урутагу», воткнуть кинжал в скулу, чтобы тот оставил метку, но вошел неглубоко, уперевшись в кость. Быстро.

Увидеть кровавую Сегварову сигиллу – быстро.

Услышать «Мой» незнакомым голосом от Хродира.

Шаг за Востеном. Быстро…

Единственное, что осталось от прежнего Ремула – память об Утгановом Холме. Эта память была словно ворота, за которыми Ремул видел мир, представлявшийся ему идеальным. Красивые, потрясающие, блестящие перестроения и манёвры подразделений. Конница, производящая классический фланговый охват. Артиллеристы легиона – баллистарии, катапультарии – командиры расчетов с отличительными белыми шарфами, четко вычисляющие со стилосом и церой в руках нужный угол возвышения рамы и считающие вслух обороты ворота, что крутят солдаты. Ровные, как по линейке, ряды тяжелой пехоты – щиты сомкнуты, сигмы на местах, декурионы и центурионы внемлют голосу буксин и литавров. Быстрая, как ветер, легкая пехота, готовая обрушить град стрел, дротиков и снарядов пращей на головы врага. Замысел полководца, воплощающийся в свете Мареса, в свете Сегвара…

Все эти картины никак не мешали Ремулу автоматически выполнять то, что требовал от него ритуал – но ни о чем другом ферран думать отчего-то не мог; всё его сознание полностью заполонили эти образы, образы идеальной армии, идеального сражения, идеального боевого управления.

– Мой, – донеслось до слуха Ремула в очередной раз, и ферран глянул на Востена – но тот не шел к следующему мертвецу. Ремул перевел взгляд дальше – тела закончились.

Ремул вскочил на ноги. Вместе с Хродиром-Сегваром и Востеном он очень быстро, почти переходя на бег, отправился к изваянию Сегвара.

– Успели! – на ходу бросил Востен, увидев, что в верхней части часов еще есть песок – немного, но есть.

Достигнув изваяния, Хродир остановился перед ним. Сейчас два Сегвара – живой и деревянный – смотрели в глаза друг другу. Востен встал на колени и дернул Ремула за полу блузы – мол, тоже падай на колени; Ремул выполнил это требование ритуала.

Востен простёр руки к Хродиру, ладонями вверх, и запел очередной гимн – в словах слышались просительные интонации. Буквально две строфы – и Хродир, глядя прямо перед собой фиолетовыми глазами, поднял руки и произнес глухо и раскатисто:

– Дарую! Да восстанут!

Ремул готов был поклясться, что в этот момент ощутил волну заметного ледяного ветра, дунувшего со стороны алого заката – из-за спины Хродира. Меж тем стоял явный и полный штиль – не шелохнулся ни единый листик, ни единая травинка.

Последняя песчинка попала в верхний раструб воронки, сделала по нему круг и упала в нижний сосуд.

Востен развернулся и встал на ноги. Всё те же тела лежали на окровавленной траве, и всё так же, как и минуту назад, у каждого на скуле алела кровавая Сегварова руна.

Ремул последовал примеру колдуна – и увидел то же самое. В недоумении он обернулся к Хродиру – и внезапно едва не подпрыгнул от страха: Хродир, или что бы не владело сейчас его телом, смотрел на него немигающим взглядом страшных, нечеловеческих, глаз, где расширившийся алый зрачок и алый ободок радужки окружали снаружи и изнутри оставшееся от настоящего глаза рикса голубое кольцо.

– Бе-елый, – протянул Сегвар-Хродир, указывая рукой прямо в грудь Ремула, – я узнал тебя, белый. Привет тебе.

После этих слов рикс поднял взгляд в небо, а затем поднял вслед за взглядом и руки; постояв так несколько мгновений, он упал на колени, а потом неловко, мешком, завалился на бок. Ремул быстро подошел к нему, наклонился над телом – Хродир дышал, но, похоже, был без сознания.

– Востен! – позвал Ремул.

Колдун обернулся, увидел лежащего Хродира и помотал головой:

– Просто оставь, – сказал он, – это уже Хродир, а не Сегвар, и он придёт в себя через пару минут. Не переворачивай его, он сейчас хорошо лежит – так дышать без сознания проще. И быстро иди сюда, такое ты вряд ли когда-нибудь еще увидишь…

Ремул обернулся к Востену – и к лежащим на траве телам.

Вначале ничего не происходило, лишь в воздухе висело напряжение. Напряженно молчали дружинники, стоящие вокруг площадки. Напряженно вглядывались в лица мертвых воинов их друзья, родичи, жены и сестры. Напряженно смотрел куда-то вдаль Востен, и его желваки нервно дергались.

Но затем…

Ветер так и не почтил своим присутствием Ольтербаф за весь этот день. Однако что, если не ветер, может шевелить волосы у некоторых лежащих на земле тел? Что, если не ветер, может тихо – на грани слышимости – шептать над ними?

Крик раздался внезапно. Не крик даже – вскрик, похожий на резкий выдох. Один из мертвых воинов резко дернулся, затем его тело выгнулось дугой, опираясь на землю затылком и ступнями – а затем вновь опало на спину. Судя по вздымающейся и опускающейся груди, воин дышал – дышал, несмотря на то, что еще минуту назад Ремул точно и определенно видел, что грудь этого воина пронзена марегским копьем, и никаких сомнений в смертельности этой раны у бывшего центуриона не было.

Востен резко устремился к нему – Ремул даже не ждал такой прыти от старика; колдун успел лишь жестом позвать Ремула за собой.

Человек, меньше минуты назад бывший явно и однозначно мёртвым, в очередной раз жадно глотнул воздух открытым ртом – и распахнул глаза. Красный ободок вокруг голубой радужки – ровно как у Хродира совсем недавно – делал взгляд, направленный в зенит, не просто нечеловеческим, а, по мнению Ремула, иномировым, а оттого жутким.

Руки вернувшегося из-за смертной грани вздулись напряженными мышцами, и он, бешено выкатив глаза, попытался развести плечи в стороны – однако тело, похоже, слушалось хозяина пока не до конца. Воскресший распахнул рот и издал крик – но это был не крик бессилия или отчаяния; это был жесткий, полный злобной агрессии и неумолимой силы, рык – такой рык издают страшные обитатели хаттушских гор, чёрные львы, предупреждая и людей, и своих сородичей, буде те зайдут на их территорию.

Востен раскинул руки и запел – быстро, но четко проговаривая слова; на третьей строфе красный цвет покинул глаза воскресшего, и теперь на земле лежал, тяжело дыша и закрывая глаза, обычный, на взгляд Ремула, человек – только с алым зигзагообразным шрамом на скуле.

В тот же миг, как Востен закончил пение, раздался крик – еще одна жертва Сегвара, павший в бою воин, вернулась вместилищем Красного Сына. Ремул обернулся на этот крик – лежа на земле, пытался двигать непослушными пока руками Торстан сын Гудво.

Закат стал менять цвет с ярко-алого на бордовый, когда все шестнадцать воскресших воинов уже частично пришли в себя. Хоть они и могли сейчас только лежать на земле, будучи не в силах даже приподняться, но они хотя бы были живы. Больше полусотни их товарищей присоединились к небесной дружине Сегвара, оставив этот мир навеки.