Хродир Две Секиры

Глава 17. Песнь о Туро Могучем

Свадьба шумела три дня. Риксы и их посланники разъехались, получив ответные дары. По обычаю, одарили и жителей Марегенбурга – небольшими, незначительными вещами, скорее памятными, нежели полезными.

Оставалось решить, где теперь будет дом Хродира – в Марегенбурге, как хотел он сам, или же в Сарпесхусене, как настаивала Фертейя?

У Фертейи было несколько причин для желания вернуться в Сарпесхусен. Часть этих причин Хродир считал блажью – например, то, что Фертейя выросла в Сарпесхусене и была к нему привязана; другие причины Хродир понимал, но не принимал – например, что сам Хродир подарил Марегенбург Хелене и Ремулу, а поэтому Фертейя, мол, «не чувствует, что это ее дом». Однако один довод жены казался Хродиру действительно уместным – причем настолько, что Хродир согласился с необходимостью отбыть в Сарпесхусен.

После присоединения Марегенланда и Рафарланда к землям под риксратом Хродира возникла странная ситуация. Марегенланд на востоке граничил с землями тарутенов, скардагов и теронгов, на юге – только с тарутенами и частично с сарпесками, на севере – с рафарами и частично ратарвонами, а на западе упирался в Сарпесхем и Ратаворнланд. Учитывая, что скардагам завоевания и набеги были неинтересны просто в силу их странной природы, получалось, что единственные соседи, от кого можно было хотя бы теоретически ожидать опасности для Марегенбурга – это теронги и тарутены; однако, зная их взаимную вражду, ждать что от тех, что от других похода на Марегенланд не стоило. До свадебного пира и знакомства с гостями Хродир еще опасался за Марегенбург, однако, увидев истинный расклад сил и намерений, существующий между скардагами, теронгами и тарутенами, понял, что угроза с востока скорее призрачна, нежели реальна. Зато более западный Сарпесхем был окружен весьма сомнительными соседями, не считая, конечно, Марегенланда: ратарвоны, думарены, ругтаны, даже воперны – все вызывали определенные опасения.

Получалось, что Марегенбург находится практически в безопасности – мало того, что окружен настоящими стенами, так еще и нападать на него некому; а вот слабоукрепленный – не считать же за серьезную преграду забор-частокол – Сарпесхусен становился в случае отсутствия в нем рикса с дружиной лакомым куском для слишком многих хищников.

Последние сомнения Хродира рассеял Ремул, сказавший, что, даже если Хродир с дружиной вернется назад, в Сарпесхусен – то он, Ремул, последует вместе с ним: в Марегенбурге требовался не хороший офицер, а скорее рачительный хозяин-мистур, с чем Рудо или Хадмир справились бы куда лучше самого Ремула.

– Вот когда не останется у нас никаких военных дел, – пошутил названный брат рикса, – тогда мы с Хеленой и переберемся в наш Марегенбург. Или когда я стану таветским мистуром настолько, чтобы разбираться во всех этих сборах урожая и суду по Таво не хуже Хадмира, Хальнара и Рудо. Пока же однозначно я должен быть с тобой, брат.

Хродир не мог не согласиться с названным братом. В конце концов, от человека, поставленного на Марегенбург, требовалось только две вещи: собирать полюдье с селений Марегенланда и не допускать волнений среди марегов. Ремул, полководец-победитель в битве при Утгановом Холме, явно был способен на большее, а для задач уровня «посидеть в мирном бурге» годился любой лояльный мистур.

Оставалось только решить, кто из мистуров останется наместником. Выбор был невелик: Хадмир, Рудо, Хальнар.

Хадмир был нужен самому Хродиру не меньше, чем Ремул – недаром старый воперн носил титул альтмистура, старшего мистура всех земель и селений под риксратом Хродира. Ставить Хадмира на Марегенбург было бы глупостью, ибо, во-первых, Хродир бы не справился с административными делами без Хадмира, а во-вторых, для самого Хадмира становиться из главы всех мистуров всего лишь наместником селения, пусть даже и Марегенбурга, было бы понижением.

Хальнар, услышав предложение Хродира подумать о таком назначении, отрицательно покачал головой:

– Не обижайся, рикс, – сказал он, – но я сейчас, если разобраться, и так твой наместник у рафаров. Я сам рафар, всю жизнь прожил среди своего народа, и рафаров устраивает то, что я на своем месте. Да и некому мне передать место. Поэтому мне и думать не надо – я тебе сразу скажу, что лучше я останусь там, где есть.

Хродир был вынужден признать, что Хальнар прав – хотя и догадывался, что наместник рафаров с его доступом к торговле ротварком явно набивает себе брюхо куда сытней, чем потенциальный наместник в Марегенбурге, кормящемся торговлей лишь отчасти.

Оставался лишь Рудо – больше мистуров, в лояльности и умениях которых Хродир был бы уверен абсолютно и безоговорочно, не было. Сарпеск, конечно, повздыхал, но с предложением Хродира согласился. Сменить хуторок под Сарпесхусеном на целый Марегенбург – в принципе, звучало неплохо. С делами сарпесков могли справиться, если подумать, Фертейя и Гронтар – в административной и военной части. В последнее время Фертейя всё больше интересовалась исключительно мистурскими заботами – вот пусть и потешит себя. Единственное условие, которое поставил Рудо – то, что Хродир будет по-прежнему звать его в походы: новоявленный мистур никак не мог оставить воинское ремесло и забыть, что является еще и старшим дружинником аж со времен покойного Курсто. Хродир согласился на эту просьбу сарпесского друга.

Прощаясь, Рудо подвёл к Хродиру своего старшего сына – Гуннара.

– Рикс, – сказал мистур, – мой сын Гуннар – моя правая рука. Он участвует во всех моих делах, и знает почти столько же, сколько я сам. Я посылаю его с тобой, дабы он теперь помогал тебе так, как это делал я. Он справится.

Хродир улыбнулся и дружески хлопнул Гуннара по плечу – мол, добро пожаловать.

В самой середине лета, когда солнцестояние уже завершилось, но жара лишь набирала обороты, Хродир забрал Ремула, дом и дружину, и ушел в Сарпесхусен. В Марегенбурге осталось шесть десятков дружинников – по два десятка от каждого из трех народов – и Хродирово разрешение для Рудо набирать при необходимости в дружину тех, кого сарпеск сочтет достойными.

Добираться от Марегенбурга до Сарпесхусена предстояло пять дней – гнаться за разбитыми остатками войска марегов было быстрей, нежели тащить огромный после грабежа побежденных обоз с вещами и рабами.

Дорога была легкой, но скучной. Погода стояла приятная – без пекущей жары и неуместной таветским летом прохлады; солнце подолгу задерживалось на небосводе, и легкие кучевые облачка, изредка неторопливо проплывающие в бирюзовой выси, никак не могли помешать живительным лучам согревать вечно мёрзнущий лес. Пели летние птицы – утренний щебет мелких птах, устраивающих веселую ловлю жуков и комаров на лету, сменялся разноголосием дневных пернатых обитателей лесов, лугов и немногочисленных полей, чтобы к вечеру уступить место вскрикам ночных крылатых хищников, умеющих беззвучно парить меж стволов деревьев и способных учуять шорох мыши за десятки человеческих шагов. Вокруг тянулся лес – старый, воспетый даже ферранами и мирийцами за свою тёмную, твёрдую, дремучую неприступность лес Таветики. Лес был разным: могучие дубравы с деревьями, помнящими времена Туро, и колючим кустистым подлеском сменялись светлыми берёзовыми рощами, выстланными лужайками с разнотравьем высоких злаков, уступающими в свою очередь место тёмным хвойным борам, где землю устилал лишь слой иголок да отшелушенная кора. Иногда – нечасто – лес сменялся лугом: в сёдлах между холмами и низинах скапливалась вода, и деревьям было сложно удержаться на такой почве, зато травы там колосились и зеленели, тая в себе буйство мелкой, но разнообразной живности. На многих лугах отъедались коровьи стада – небольшие, не более дюжины голов; некоторые пастухи, встречавшие риксову колонну, кричали «Славу» – это были свободные жители деревень, иные же низко гнули спины или опускали остриженные головы – рабы, отправленные пасти скот. Поля же попадались совсем редко – слишком рискованным было земледелие в холодной транслимесной Таветике с ее трехмесячным нежарким летом, и выращивание скота было намного предпочтительней.

Хродира отчего-то не оставляли мысли о подарке Стригульда – золотом легионном знаке. Из объяснений Ремула он, конечно, понял, что это такое, и теперь заинтересовался историей победы Туро Могучего. Конечно, Хродир слышал песни об этом славном риксе – наверное, не было тавета, который не слышал три или четыре песни о Туро Могучем и его победе – однако Хродир понимал, что эти песни содержат далеко не полную историю произошедшего. Воспевание ратных подвигов – это, конечно, интересно, только вот ему, Хродиру, как риксу было бы интересно послушать не о крепости рук и тяжести удара славного Туро, а о том, как этот рикс умудрился собрать и расставить на поле боя войска так, чтобы одолеть целый легион. Песни об этом говорили как-то уж очень туманно – «в реке утопил», «кровью ферранов дорогу залил», «на мечах и секирах пронёс», «лебедем с воды напал» – в общем, авторы песен писали не отчет о битве, а хвалебный гимн в честь доблести рикса, что, конечно, не уменьшало культурной ценности песен, но и практической пользы не несло. Ремул, на чьи пояснения об этой победе рассчитывал Хродир, тоже ничего толком не смог рассказать: всё, что он знал об этой битве – это то, что Седьмой легион попал в засаду, организованную Туро на берегу реки, но о ходе самой битвы – а именно это было интересно Хродиру – Ремул ничего рассказать не мог.

Однако, как оказалось, мог Востен. Мудрец и слышал множество сказаний о Туро Могучем – даже больше, чем слышал их Хродир, и, похоже, читал ферранских и мирийских авторов, подробно рассказывавших о битве, где Туро разгромил ферранский легион. Ремул, узнав это, пошутил, что Востен, получается, в этом вопросе образованней ферранов – колдун посмеялся и сказал, что для понимания объективной картины необходимо знать источники с трех сторон – двух участвовавших и одной нейтральной. Ремул проникся и согласился, а Хродир не сразу понял, о чем идет спор – но после объяснений оценил мудрость колдуна.

В итоге Востен сдался просьбам рикса и его названного брата.

– Помнишь ли ты, Ремул, что такое «Великий Северный поход»? – спросил Востен.

– Помню, – сказал Ремул, – лет двести назад мы, то есть ферраны, решили завоевать кулхенов и таветов в ходе единой летней кампании…

– Точно, – перебил Востен, – а теперь слушайте, причем тут рикс Туро Могучий, и в чем был его подвиг…

И мудрец начал рассказ, повествующий о подвиге легендарного рикса древности. Рассказывать Востен умел – слушатели буквально погрузились в его повествование, словно оказавшись свидетелями произошедшего две сотни лет назад на берегу реки Ундир.

Ферраны всегда славились хорошей разведкой и добротным, тщательным планированием военных кампаний. Им было известно, что кулхены к тому времени представляли собой пару десятков более-менее крупных племен, даже в одиночку способных на серьезное военное сопротивление. Таветы же тогда жили в основном разрозненными родами и относительно небольшими племенами; два-три крупных таветских племени общей картины не меняли. Поэтому не удивительно, что против кулхенов выдвинулась целая армия из пяти легионов, а против таветов – всего два легиона, действовавших к тому же на отдельных направлениях. Пятый имперский легион (Leg V Invicta) двигался западнее – практически по правому берегу Аре, имея задачей не допустить бегства таветов в земли кулхенов; седьмой же легион (Leg VII Felicio) шел практически по центру таветских земель – вдоль реки Ундир, имея задачей сжигать все встреченные поселения и вырезать их жителей – всех, чей рост выше тележного колеса.

Изначально эти два легиона довольно успешно продвигались на север, гоня таветов перед собой; тех, кто не успевал убежать, заслышав мерное «бум-бум-бум» легионных барабанов, ферраны вырезали целыми родами. Против железных доспехов и железной же дисциплины лесные жители были практически бессильны. Так было до того, пока двигавшийся восточнее легион – то есть Седьмой – не вошел в земли вельтаров, одного из немногих крупных таветских племен того времени. Вождь вельтаров, Туро Могучий, решил не бежать от опасности, а встретить ее, как подобает настоящему лесному риксу. Бежавшие от ферранов уцелевшие южные сородичи рассказали Туро о том, что из себя представляют легионеры, как они продвигаются в лесу, как возводят лагеря на ночь… И Туро, отличавшийся не только могучими руками, но и могучим (особенно для северного варвара) умом, сумел сотворить невозможное. В запасе у вождя была всего неделя – примерно столько потребовалось бы ферранам, чтоб дойти до центра земель вельтаров. За эту неделю Туро сумел не только собрать все военные силы своего племени в кулак – то есть не только свою дружину, но и ополчение из практически всех мужчин, у которых хотя бы начала расти борода – но и привлечь на свою сторону силы соседних родов и племен, чьи земли находились севернее, восточнее и западнее земель вельтаров – семь племен и два десятка родов. Всего вождю удалось собрать огромные по лесным меркам силы – до пятнадцати тысяч человек, из которых пятьсот воинов составляли его собственную, вельтарскую, старшую дружину, две с половиной тысячи воинов относились к вельтарской младшей дружине и дружинам соседей, а остальная масса была ополчением. Собрав эти силы, Туро выдвинул навстречу ферранскому легиону небольшой отряд легкой (другой в те времена у таветов и не было) конницы во главе со своим братом, а сам с основными силами скрытно расположился в чрезвычайно выгодном тактически месте.

Легкая конница вельтаров, встретившись с передовыми разъездами ферранов, закидала противника дротиками и бросилась наутек – впрочем, держась на виду неприятеля. Ферранский легат, поняв, что имеет дело с передовым отрядом врага – причем врага довольно крупного, ибо не каждое таветское племя могло выставить отдельный отряд конницы – сперва даже не поверил своему счастью. В открытом бою ферранская тяжелая пехота могла раскатать в кровавый блин абсолютно любого противника, а уж лесных варваров – вообще без труда. Дав правильное сражение и выиграв его (а у ферранов при их полнейшем видимом превосходстве, естественно, были гарантии подобной победы), можно было всю оставшуюся кампанию не беспокоиться о серьезном сопротивлении таветов. После такой победы можно было, например, перестроить легион из одной колонны в несколько и продвигаться по таветским землям широкой полосой – для расправы с малыми таветскими поселениями не нужны силы более, чем в две-три манипулы. Поэтому встреча с большой единой армией варваров представлялась легату-VII невероятной удачей. Естественно, он сразу сел на хвост вражескому отряду. Похоже было, что лошаденки у таветов никудышные – варвары так ни разу и не сумели оторваться от погони.

На третий день погони Седьмой легион вступил на заболоченные земли, образованные низким берегом Ундира. Справа от легионеров мерно текла неширокая, но довольно глубокая река с вязкими берегами, слева темнел густой непролазный лес, а прямо под ногами хлюпало торфяное болото. Настырная варварская конница по-прежнему маячила впереди, изредка делая наскоки, бросая дротики и снова убегая.

Вечером третьего дня погони весь Седьмой легион втянулся на этот болотистый берег. Солнце уже закатывалось за лес, и легат приказал остановиться и начать разбивать лагерь. Правда, оказалось, что традиционный лагерный вал на болоте поставить невозможно, да и частокол упрямо отказывался вставать согласно уставу. Кое-как устроившись на найденных сухих участках, легион расположился на ночь, выставив усиленные посты.

Вымазанные сажей поверх обнаженных тел воины «молодой дружины» Туро атаковали ночевку легиона сразу после того, как затихла лагерная возня. Понять основное направление атаки разбуженным после утомительного марша имперским офицерам было очень сложно – доклады поступали и из центра, и из авангарда, и из тыла. Было ясно одно – варвары атакуют из леса, расположенного слева по ходу движения легиона. Легат-VII начал строить легион фронтом на запад, имея болотистую реку в тылу.

Нормальному построению легиона, впрочем, мешало сразу несколько факторов. Густая ночная тьма, практически не разгоняемая кострами, не позволяла легионерам видеть сигмы, отчего построиться они могли максимум по центуриям (благо, палатки одной центурии стояли рядом), но не по манипулам и тем более не по когортам; бегающие с дикими криками по лагерю варвары, невидимые в темноте, но метко разящие дротиками не успевающих одеть доспехи сонных и уставших легионеров; наконец, сама болотистая местность, где даже отдельные центурии не могли построиться правильным строем так, чтобы хотя бы одна колонна или шеренга не оказалась по пояс в болотной жиже. Таветам же, похоже, болото было нипочем: варвары не пытались создать правильного строя, а бегать между костров, служивших ориентирами сухих мест, болото полуголым воинам не мешало.

Внезапно раздались полные ужаса женские крики – это варвары добрались до легионного обоза. Те легионеры, которым «боевые подруги» были дороже места в строю, стали бочком-бочком пытаться вылезти из строя и направиться выручать обоз. Впрочем, это понял и легат-VII, приказавший отправить на выручку обозу две когорты. Воины этих когорт, однако, могли ориентироваться в почти кромешной тьме только на женские крики, отчего некоторое время обе когорты бестолково кружились практически на одном месте, ловя нужное направление – лесное эхо сильно искажало звука.

Похоже, хоть какое-то представление о картине боя было только у Туро. Вождь приказал начать ввод в бой основных сил – пока его младшая дружина вносила сумятицу в разбуженный лагерь, не давая легиону построиться, у варварского воинства появился шанс на реальную победу.

Первыми вошли в бой отряды варваров, расположенные на правом фланге – то есть противостоящие тыловой части легионной колонны. Получив доклад об этом, легат-VII приказал направить стоявшие в резерве три когорты туда, решив, что, скорее всего, это и есть основной удар варваров – видимо, варварское воинство кралось по лесу вслед за легионом, поэтому и атакует именно с этого направления.

Однако буквально через несколько минут в бой вошла остальная часть основных сил таветов – ударив по всему фронту, заполонив воинами все пространство от кромки леса до самой реки. Не построившиеся в правильный строй легионеры, по сути, оказались немедленно окружены, и лишь река давала хоть какую-то опору, позволяя создать если не пространство для маневра подразделениями, то хотя бы ориентир оси боя, выступая в роли тыла.

Туро понимал, что управлять боем после ввода основных сил у него не получится при всем желании – в темноте таветы видели даже хуже, чем ферраны, а оттого никакого маневра подразделениями не получится. Однако вождь недаром слыл мудрым военачальником – он заранее просчитал возможные действия противника. В создавшихся условиях имперцы могли действовать только двумя способами: либо пытаться обороняться фронтом к лесу, дожидаясь рассвета, либо пытаться прорываться назад, на юг. Соответственно, для таветов была выгоднее попытка противника пойти на прорыв: пока имперцы держали хоть какое-то подобие строя, у них оставался шанс, но при ночном движении по заболоченной низине любой строй будет нарушен, и тогда преимущество будет у более маневренных и умеющих сражаться без строя варваров. Именно поэтому Туро не ввел пока в бой несколько отрядов из тех, что составляли дружины союзных ему вождей: эти силы Туро разделил на две части, поместив половину из них перед головой легионной колонны, а половину – за ее хвостом. Свою же дружину – полтысячи отборнейших, по меркам таветов, воинов – Туро отвел чуть выше по течению реки, то есть немного севернее, приказав ей подготовить большие плоты.

Пока картина боя выглядела следующим образом: построенные по отдельным центуриям легионеры в темноте отбивались от наседающей толпы варваров, постепенно теряя силы, но сохраняя общий контур построения. Каждый легионер, будучи лучше обучен, вооружен и одоспешен, нежели варвар-ополченец, дорого продавал свою жизнь: пока центурия сохраняла строй, на каждого убитого или тяжко раненого в рукопашном бою легионера приходилось пятеро-шестеро поверженных таветских воинов. Попытки легионеров дать обычный залп пилумов не всегда оканчивались успехом: несколько раз такие залпы поражали своих, в темноте принимаемых за варваров.

Через некоторое время Туро приказал той части союзных дружинников, что стояли перед головой имперской колонны, вступить в бой, продвигаясь вдоль колонны и оттесняя имперцев на юг. Сам же он, вскочив на коня, отправился к своей старшей дружине, а там, спешившись, взошел со своими воинами на плот.

Дружинники-таветы, будучи куда как более умелыми воинами, нежели простые ополченцы, могли сражаться с легионерами почти на равных. Создав стену щитов – шельдваллу, подбадривая себя и пугая врага боевыми криками, трубя в низко гудящие рога, вызывающие панику у любого непривыкшего к этим звукам человека, дружинники обрушились на находящихся на правом фланге легионеров, без особых сантиментов расшвыривая не успевших убраться с дороги своих ополченцев. Удар варварской шельдваллы страшен даже для бывалых легионеров: первые шеренги любой центурии валились с ног, строй с фронта рассыпался, шельдвалла шла дальше, врубаясь в растерявшую боевой порядок оставшуюся центурию; упавших в тяжелых доспехах и бархтающихся на болотистой почве легионеров без труда резали простыми ножами задние ряды дружинников. В одиночных же поединках дружинники имели перед легионерами некоторое преимущество: боевые топоры и тяжелые палицы таветов крушили легионеров, чьи скутумы были эффективны в строю, но не в поединке.

Сориентировавшись в ситуации, легат-VII приказал разворачиваться фронтом на север, однако этот приказ выполнить в полной мере не удалось: легионеры потеряли ориентиры, увязнув в бесконечной толпе варваров-ополченцев. Меж тем дружинники таветов пробивались с севера, разбираясь со связанными боем центуриями поодиночке.

Тем временем плоты со старшей дружиной Туро сплавились вниз по реке до места, где расположился штаб легиона, и начали высадку. Не ожидавшие удара со стороны реки имперцы были застигнуты врасплох: дружина Туро не щадила никого, и вскоре почти все офицеры штаба легиона приняли героическую смерть от варварских клинков. Легат-VII погиб от меткого броска топора самого Туро, заметившего в темноте блестящий золотой шлем вражеского командира с пышным перьевым султаном. Сам Туро, как и положено боевому вождю, встал в передней линии образованной его дружиной шельдваллы, наравне со своими воинами врубаясь во всё новые строи тающих центурий.

Правда, тут произошло непредвиденное: дружина Туро внезапно встретилась с отборной, «охранной» манипулой имперцев. Эти ферраны сражались на порядок лучше как любого из обычных легионеров, так и дружинников-таветов. «Стена щитов» не опрокинула их строй, а упала сама – умеющие противостоять такому удару варваров гвардейцы за секунду перед столкновением сами рванулись вперед, сбив с ног набравший разбег строй противника. Туро упал на землю и был немедленно пронзен гладиусом гвардейца, и кольчуга вождя, не раз спасавшая его от таветских мечей и топоров, оказалась бессильна перед закаленной сталью хаттушской выплавки. Бой таветской отборной дружины и гвардейской манипулы распался на множество поединков, где всё решалось не дисциплиной и умением держать строй, а индивидуальным мастерством; исход этого боя был пока непредсказуем.

Тем временем короткая ночь – ночь первого месяца лета – подходила к концу. Начало светать: небо сначала приняло темно-синий, постепенно светлеющий оттенок; затем над лесом, что был за рекой, появилась светлая полоса, а звезды стали постепенно меркнуть.

Легионеры наконец увидели общую картину боя – толпы окружающих их варваров, горы трупов, отсутствие даже намека на единый строй… Не было нигде видно и легионных значков, что могло означать только то, что боевое управление их стороной утеряно. Для каждой отдельной центурии и манипулы это значило одно: необходимость самостоятельно принимать решение, несогласованное с остальными подразделениями и вышестоящим командованием, видящим картину боя целиком. Боевой дух ферранов резко упал.

Хуже всего пришлось тем центуриям, которые оказались в начале ночного боя в голове колонны: к рассвету от них остались лишь жалкие остатки, основная масса легионеров погибла под топорами, копьями и палицами превосходящих их числом здесь варварских дружинников.

Стоны раненых, крики умирающих, низкий гул таветских боевых рогов, ночная усталость, утренний холод – всё это способствовало тому, что большинство ферранов теперь думало лишь о том, как выбираться из кровавого болота. И получилось так, что вся масса легионеров стала пробиваться на юг – туда, откуда они пришли. С севера слышался шум свирепого боя и победные вопли таветов, на юге же было чуть тише, хотя бой шел и там – и даже последнему легионеру стало понятно, что в этом раскладе есть шанс на спасение. Уже видящие в рассветном свете друг друга центурии стали сбиваться вместе, в подобие манипул; многие из этих хаотично образовавшихся крупных подразделений начали пробиваться на юг, отбиваясь при этом от наседающих со всех сторон варваров.

Однако большинство таких манипул жили недолго: дружинники таветов, наступающие с севера, с приходом рассвета сумели построить единую стену щитов от самой реки и до леса, и давили теперь сплошным фронтом, задерживаясь лишь ненадолго для окружения и расправы над очередным имперским подразделением.

Вскоре отступление ферранов переросло практически в бегство. Больше всех, казалось, повезло коннице: в ночном бою большая часть кавалеристов сражалась пешком, держась воле своих коней, ибо в кромешной тьме на такой местности верхом было воевать невозможно. Однако теперь, когда стало достаточно светло, кавалеристы оседлали лошадей и рванули на юг, пробивая дорогу к отступлению и для себя, и для всего легиона. Прорубившись сквозь толпу ополченцев – не без потерь, ибо вооруженные копьями ополченцы зачастую поражали всадников весьма успешно – кавалеристы выскочили на ведущую вдоль реки грунтовую дорогу и… встретили вторую часть таветских дружинных отрядов, оставленную Туро в этом месте именно для такого случая.

Варвары-дружинники сбивали кавалеристов с лошадей молодецки брошенными дротиками и топорами, добивали их на земле ножами и мечами… Имперская конница чуть подалась назад, перестроилась под градом дротиков и стрел в атакующий порядок – и пошла на прорыв по всем правилам. Кавалеристы бы несомненно смяли варваров и открыли дорогу к отступлению, если бы не болотистая местность. Слишком медленным получился разгон, слишком большими вышли потери, пока конники приближались к варварскому строю – и лихая конная атака завязла в массе вражеской пехоты, потеряв ударный момент. Конница тут и полегла бы полностью, если бы не подоспевшие пехотинцы, бежавшие уже без соблюдения строя и даже без разбивки по подразделениям – то, что убегало на юг, было уже не легионом, а толпой разнообразных воинов. В этой толпе бежали и тяжелые легионеры, и легкие застрельщики, и даже обозные маркитанты, вознамерившиеся спастись или продать свою жизнь подороже и подобравшие оружие.

Лишь очень немногие подразделения имперцев, гордо поднявшие сигмы, решили ценой своей жизни остановить наступающих с севера варваров, дав время основной массе пробиться по южной дороге. Все он погибли, но действительно сумели задержать продвижение варварских дружин – пусть и ненадолго; перед собой они навалили горы таветских тел, но варваров было слишком много – менее, чем через час таветская сила победила ферранскую доблесть, и преграда была сметена.

Толпа, ринувшаяся на юг, встретила варварскую стену щитов, и битва разгорелась с новой силой – теперь имперцы сражались, подгоняемые не приказами, а банальной жаждой жизни. Резня была страшной – многие погибли даже не от клинков противника, а от бешеной давки, образовавшейся в довольно узком месте между поросшим лесом отрогом и болотистой рекой. Упавшие с обеих сторон немедленно затаптывались и захлебывались в болотной жиже.

С северного направления подошли совместные силы дружинников Туро, которые к этому времени при помощи подошедшей подмоги уничтожили гвардейскую манипулу, дружинников соседей, изначально наступавших с севера, и оставшегося ополчения. Несмотря на смерть Туро, варвары не утратили единого управления – их возглавил брат Туро, Трогдан Черный. По сути, единого управления и не требовалось – достаточно было появляться с дружиной в нужном месте.

Лесная ловушка захлопнулась.

Многие ферраны, потеряв голову, сбрасывали тяжелые доспехи и бросались в реку в надежде преодолеть ее вплавь – большинство из них погибло, застряв на болотистом берегу и став отличными стоячими мишенями для таветских стрел.

С теми же ферранами, что проявили выдержку и не потеряли голову, произошло настоящее чудо. Жажда жизни придала им ярость отчаянья – и они, независимо от того, были ли профессиональными солдатами или просто обозными слугами и даже служанками, в кровавом тумане пробились сквозь ряды уставших к этому времени таветских дружинников – далеко не все, конечно – и сумели убежать в сторону юга, сопровождаемые, однако, градом стрел, дротиков и легкой конницей варваров. До имперских земель добралось не больше полутысячи из того, что раньше называлось Седьмым легионом…

Надо заметить, что воинство Туро потеряло в этом бою десять тысяч человек – потери, абсолютно невозможные ни для какой другой армии – и что вельтары после битвы стали невероятно уважаемым среди таветов, но гораздо менее многочисленным племенем. Более того, уже через год, отражая набег соседей, за оружие пришлось браться вельтарским женщинам – в точности так же, как задолго до них пришлось пережить народу амасов.

Востен закончил свой рассказ, когда уже вечерело – солнце закатилось за горизонт, и многочисленная дружина Хродира разбивала лагерь прямо на лесной дороге, благо, нашлось довольно ровное, широкое и сухое место.