Хродир Две Секиры

Глава 7. Приданое

Хродир очнулся довольно быстро – уже через пару минут, как и предполагал Востен, он открыл глаза. Однако самостоятельно встать на ноги рикс не смог – подняться ему помогли двое дружинников.

Хуже всего было то, что рикс отчего-то постоянно молчал. Взгляд его, хоть и сохранял осмысленность, постоянно был устремлен в какую-то одному ему видимую точку, находящуюся далеко за горизонтом. И Востен, и Ремул пытались говорить с ним, однако Хродир не отвечал – лишь кивал или мотал головой, если от него требовался утвердительный или отрицательный ответ. Ремул, хоть и сам чувствовал себя после ритуала неважно – кружилась голова, речь иногда давалась с трудом, в ушах периодически мерно стучало легионными литаврами – беспокоился за названного брата больше, чем за себя. Востен, впрочем, объяснил и ему, и офицерам дружины, что ничего страшного с Хродиром не происходит – в этот раз тело рикса справляется с визитом божества лучше, чем после Утганова Холма. Колдун посоветовал Ремулу просто находиться неподалеку от Хродира, но не досаждать риксу лишними расспросами.

Ремул и Востен, да и не только они, все-таки не смогли удержаться от того, чтобы пообщаться с окончательно пришедшими в себя на следующее утро после ритуала Вместилищами. Вернуться от самых Врат Смерти сумели все трое дружинников и тринадцать ополченцев, павших у врат Ольтербафа. Многим людям, далеко не только воинам, было интересно – что же находится там, у загадочных Врат, из-за которых нет возврата? Представления о загробном мире у таветов были весьма куцыми – для них было очевидно, что ушедший из мира живых присоединяется к Предкам и приближается к Богам, однако никаких подробностей таветы, даже мудрейшие из крофтманов, рассказать не могли. Бытовало сразу несколько представлений – кто верил в то, что мертвый добирается до Врат, бредя через огромное болото, кто утверждал, что ушедший должен миновать бескрайний лес, пробиваясь чрез темную чащу, полную чудовищ, а кто говорил, что покойника сопровождают его ушедшие предки, провожая не только до Врат, но и за них. И вот появилась редчайшая возможность – узнать, как всё там устроено, у людей, буквально только что пришедших оттуда.

Вернувшиеся рассказывали две разных истории, что поначалу смутило привыкшего систематизировать знания Ремула – пока до Ремула не дошло, что обе истории являются на самом деле одной.

Начало всех историй было одинаковым – боль от вражеского удара, заполняющая всё сознание, но быстро угасающая вместе со светом этого мира. Затем появлялись две разные версии. По словам половины вернувшихся, они ясно видели, как над ними склонялись женские фигуры нездешней, неземной красоты – некоторые даже утверждали, что у женщин этих были крылья, а иные утверждали, что женщины были верхом на конях. Эти женщины, кем бы они не были, словно выбирали мертвых – и тех, кого они выбрали, будто поднимало в небо. Вторая же половина никаких женщин – ни крылатых, ни бескрылых – не видела, зато воочию наблюдала, как им навстречу шел сам Сегвар в сопровождении своих сынов, причем Белый подходил к каждому из них. Сходились вернувшиеся в одном – Сегвар отправлял их назад, простирая над ними руки и громовым голосом повелевая нести его волю в мир смертных.

Свои выводы сделали и вернувшиеся, и слушавшие их таветы, и Ремул, и Востен.

Прежде, чем отправиться назад, в Марегенбург, войско Хродира устроило тризну. Охотники наткнулись в примыкающем к Ольтербафу лесу на очень крупную, не меньше семидесяти голов, группу кабанов – как животные сумели уцелеть до этого момента, не попавшись марегам, было непонятно. Скорее всего, кабаны только сегодня пришли сюда, к Ольтербафу, с дальних лесных полян, где их подрастающие подсвинки уже успели сожрать всё, что только годилось в корм. Умелые охотники из ополченцев добыли так много кабанов, что на тризне казалось, будто мясо их бесконечно – стоило закончиться одной порции, как тут же подавали следующую. Кто-то из воинов даже пошутил, что, мол, раз кабан был изображен на сигмах марегов – то и охота на кабанов есть хорошее окончание похода на Марегенхем.

Отдохнув после тризны несколько часов, войско отправилось назад, в Марегенбург. В Ольтербафе остался Рудо с небольшим отрядом – принимать хозяйство.

Весь вечер дня, когда войско вернулось в Марегенбург, Хродир всё ещё молчал. Держал в руках кружку с густым травяным отваром на меду, врученным ему Востеном, изредка отхлёбывая из нее; кутался в теплую, зимнюю герулку – это несмотря на летнюю жару; сидел на лавке с солнечной, западной стороны терема и молчал.

И Ремул, и Фертейя, и Хелена, и Востен пытались говорить с ним – Хродир смотрел на них взглядом, полным понимания и какой-то странной, глубокой, тёмной мудрости – и молчал.

Фертейя было снова бросилась к Востену с претензиями – мол, второй раз едва не погубил Хродира своим колдовством. Жена рикса даже кричала о своем намерении наказать Востена. Хелена остудила ее пыл, довольно жестко сказав, что, учитывая место Востена среди людей Хродира, наказать мудреца может только один человек – сам Хродир, и, пока он жив, он и должен принимать такое решение; Фертейе же такого права никто не давал.

Хродир заговорил, лишь когда солнце скрылось за горизонтом, и на восточном краю неба показались робкие красавицы – вечерние звёзды. Рикс по-прежнему сидел на лавке, равнодушно глядя на перебранку сестры и жены, и продолжая прихлёбывать варево из кружки. Рядом с ним сидели Ремул и Востен – колдун довольно спокойно вдыхал пар от своей порции густого варева, заваренного им в особой кружке – с крышкой, в которой было проделано отверстие, служившее, видимо, как раз для выхода ароматного пара. Ремул же ерзал на скамье, беспокоясь, не перейдет ли перебранка Хелены и Фертейи в потасовку – горячий характер сарпесской молодой женщины и воинственность светловолосой возлюбленной феррана могли прямо сейчас породить настоящую грозу.

– Только Харр для полного счастья сейчас не хватает, – вздохнул Хродир, – три бранящиеся женщины – это страшнее столкновения шельдвалл...

Ремул и Востен повернулись к риксу; Ремул немедленно бросился обнимать названного брата, а колдун широко улыбнулся.

– Я всегда рад твоим объятьям, – сказал чуть сдавленным голосом Хродир, – но с чего такое проявление внезапной братской любви?

Ремул улыбнулся и выпустил рикса из объятий.

– К тебе вернулась речь, брат! – лицо феррана светилось от искреннего восторга, – ты снова с нами!

Хродир покивал в ответ:

– Да я и так с вами, – сказал он, – и знали бы вы, как рад этому я, – рикс сделал акцент на последнем слове.

Фертейя и Хелена, едва не отталкивая друг друга, бросились к риксу – отпихнув со скамьи Ремула (Хелена сделала это довольно нежно и деликатно) и Востена (Фертейя просто и без сантиментов отодвинула колдуна бедром, даже не взглянув на него).

– Тихо-тихо, – сказал, улыбаясь, Хродир, – порвать меня решили? Вы обе мне очень дороги, не надо пытаться меня разделить…

– Не пугай нас больше так! – сказала Хелена.

– Не вздумай больше собой так рисковать! – одновременно с золовкой сказала Фертейя, – больше никаких крофтманских штук с тобой я делать не позволю!

Хродир слегка отодвинул обеих женщин от себя.

– Позволю – не позволю, – проворчал он, глядя в землю у своих ног, – это как бы мне решать. Я уже раньше был вместилищем Красного один раз, и не умер – не умер бы и сейчас, когда стал вместилищем Его отца, самого Сегвара.

– Ну уж нет, – уперла руки в бока Фертейя, – между твоим желанием пару минут побыть шкурой бога и твоей жизнью я однозначно выбираю…

– Жизнью? – перебил ее Хродир, подняв взгляд, – Фертейя, моя жизнь – это ты, это Ремул, это сарпески, Сарпесхусен и Сарпесхем, а вот теперь еще и Марегенбург и Марегенланд. Это я еще рафаров не учел. Я – рикс, Фертейя, а не просто твой муж. Ради Марегенбурга я готов идти на риск, тем более, что Востен сделал так, что и риска-то не было…

Фертейя топнула изящной ножкой:

– Да плевать я на Марегенбург хотела! – сказала она, – мне с тобой и в Сарпесхусене хорошо. Я понимаю, что для тебя Марегенбург ценен, но…

Хродир прокашлялся, перебив жену.

– Ну, раз тебе плевать на Марегенбург, – Хродир с укором посмотрел в глаза жене, – ладно, всё равно это нужно сделать.

Рикс обернулся к сестре:

– Хелена, ты когда хотела свадьбу с Ремулом сыграть?

Хелена обрадовано улыбнулась:

– Да хоть сегодня! – сказала она, – только подготовить всё надо.

– Через две недели, – сказал Хродир, – Востен же сумел за неделю приготовить нашу с тобой свадьбу, Тейя? Чем свадьба моей кровной сестры и моего названного брата должна быть хуже?

Востен поднял брови, Хродир повернулся к нему.

– Правильно ты понял, мудрец, – сказал рикс, – начинай подготовку.

Востен кивнул:

– Начну прямо сегодня, хоть уже и почти ночь.

Хродир поморщился:

– Утром, – сказал рикс, – я же вижу, что ты тоже вымотан последними событиями, а тут еще Фертейя со своей… опекой надо мной.

Фертейя надула губы.

– Так вот, – продолжил Хродир, – раз моей возлюбленной жене Фертейе плевать на Марегенбург, то я… – Хродир немного поперхнулся – говорить ему, похоже, было всё ещё сложно, – то я даю Марегенбург как приданое за моей сестрой, Хеленой.

Челюсть отвисла сразу у всех, кто слышал это. Спокойствие, похоже, сохранили только сам Хродир и Востен; Хелена хлопала длинными ресницами, а Ремул, кажется, временно лишился дара речи. В глазах Фертейи мелькнул такой огонь, будто в нее саму сейчас готов войти Красный Сын.

– Что-то не так, Тейя? – обратился к жене рикс, – ты же не была в восторге от Марегенбурга – почему у меня такое чувство, будто ты недовольна?

– Я. Довольна, – сказала Фертейя, – ты только Сарпесхусен не подари никому случайно, хорошо? – Фертейя демонстративно развернулась и зашагала в сторону крыльца терема.

Рикс опустил голову.

– Братик, – Хелена стиснула плечи Хродира, – спасибо тебе! Это лучшее приданое, что вообще можно придумать!

Хродир немного поморщился – Хелена всё же была очень сильной девушкой, и ее крепкие объятья для разбитого после ритуала тела рикса были весьма чувствительны. Бормоча «у вас с Ремулом даже привычки одинаковые уже» Хродир осторожно освободился из объятий сестры и пожал протянутую Ремулом руку, принимая благодарность феррана.

– Да-да, – прокомментировал он, – ты теперь… ммм… В общем, не называй себя марегариксом, потому что почти все мареги сейчас уже обращены в рабов, но ландариксом Марегенбурга, или бургариксом, тебя называть уже можно. Вернее, можно будет сразу после свадьбы.

Ремул и Хелена поцеловались – страстно, пылко, жадно, будто после долгой разлуки; Хродир и Востен улыбнулись и отвели взгляды.

– Всё, две недели вам на подготовку, – сказал рикс, вставая со скамьи и обращаясь сразу к Востену, Ремулу и Хелене, – сейчас конец весны, месяц Релевы миновал, месяц Тронары лишь грядет – для свадьбы самое время…

Уже на следующее утро Востен взялся за дело – Хродир сказал ему, что желает видеть более пышное торжество, нежели на собственной свадьбе. Сестра-то у рикса только одна, и выдавать ее замуж он планирует только единожды – поэтому празднество должно быть с таким размахом, чтобы войти в песни таветов от Аре до Тарара.

Украсить к празднеству Марегенбург было гораздо сложнее, нежели Сарпесхусен. Размерами селения были примерно равны, но Марегенбург был «выше» – большинство домов имело два, а то и три уровня, к тому же стена, окружающая город, не шла в сравнение с забором-частоколом вокруг столицы сарпесков.

Востен, несмотря на выделенных риксом помощников, сильно вымотался уже после обеда первого дня подготовки – а ведь за этот срок он успел лишь обойти город и подумать над общим стилем украшения. Присев в тени стены на лавку, колдун вытер пот со лба – причем сделал он это не по-таветски, рукавом блузы, а по неведомому в этих лесах обычаю – платком, что носил в кошеле на поясе. Рядом с ним внезапно присел Хродир – рикс как раз проходил мимо.

Востен поднял бровь – мол, что в тереме не сидится? – и рикс понял его без слов.

– Да Тейя, – махнул рукой повелитель четырех племен, – устроила мне весёлые вечер, ночь и утро.

Востен криво улыбнулся и положил руку на плечо рикса.

– Даже рассказывать стыдно, – признался Хродир, – кроме тебя, и рассказать-то некому, смеяться будут. Помнишь, как вчера вечером Тейя ушла? Как кошка, гордо подняв хвост. Так вот, вернулся я в наши с ней покои, и пришлось мне, друг Востен, вытерпеть муки похлеще тех, что Боги и Предки уготовали Труно Свирепому.

– Это какие же? – участливо спросил колдун.

– Вначале выслушал, какой я бесчувственный чурбан, что подвергаю себя риску, а она – бедная страдалица Фертейя – вынуждена переживать из-за этого и слёзы лить так, будто Тарар и Аре в одну реку слились. Затем мне вспомнили, что Курсто вообще-то моими усилиями погиб.

– Строго говоря, моими, – сказал Востен.

– Ну, этого я говорить не стал, – Хродир почесал бровь, – в твой адрес там тоже… много сказано было. Самое необидное – «седая жаба в шляпе», «пусть своим дряхлым седалищем рискует», «дай ты ему тысячу рабов – пусть с ними свои крофтманские вещи творит» и всё такое.

Востен фыркнул.

– Ну, на «жабу в шляпе» в моих годах обижаться как-то не принято, – сказал он, – Фертейе же, напомни, двадцать-то есть?

– В этом году ей двадцать будет, – махнул рукой Хродир.

– И ты думаешь, я буду обижаться на слова ребенка? – ухмыльнулся Востен, – ладно, я же понимаю, что ты ко мне явно не жаловаться пришел.

Хродир улыбнулся:

– Не жаловаться, – сказал он, – хотя обидно. Я ей тоже… наговорил. Мол, лучше бы я ее Таргстену отдал – тогда бы точно никакого риска для меня не было.

– Дай угадаю, – сказал Востен, – после этой фразы ты действительно увидел, как из слёз может сложиться поток, подобный Тарару и Аре сразу?

Хродир грустно кивнул.

– Угу. Только перед этим она мне… – рикс опустил взгляд, – не говори никому только, – рикс быстро глянул на колдуна, и, дождавшись его жеста «я – само молчание», продолжил, – перед тем, как разреветься, она меня схватила за бороду и в нос ударила.

Востен прыснул, но не рассмеялся.

– А проблема-то в чем? – спросил колдун, – что тебя расстроило? Ты что, не знал нрав Фертейи? Мне вообще иногда кажется, что она какая-то неправильная таветка – и волосы у нее слишком тёмные для таветов, да и вьются не так, как у всех; и нрав у нее горячий – будто у хаттушки или ишимки. Хотя я знаю, что твоя Тейя – точно таветка, просто такой родилась.

– Поэтому она и считается первой красавицей среди таветов, – сказал рикс, – иначе бы первой красавицей была Хелена, которая, заметь, на Тейю не похожа совсем, зато в ее таветскости нет ни малейшего сомнения у любого, кто на нее взглянет. А проблема в том, что кто-то оттаскал рикса – рикса, Востен – на его, рикса, земле, за бороду, да еще и в нос дал.

Теперь уже Востен не смог сдержать смех, и, чтобы это для посторонних не выглядело странным, уткнулся Хродиру в плечо, мелко трясясь от смеховой судороги. Со стороны казалось, что колдун отчего-то плачет на плече своего вождя.

– Востен, духи ночи! – выругался рикс, – и так обидно! Заканчивай ржать аки конь!

Востен покашлял и поднял голову, восстанавливая каменно-спокойное выражение лица.

– Что посоветуешь? – спросил Хродир, – как ее наказать?

Колдун глубоко вздохнул.

– Никак, – сказал он, – за что наказывать – за любовь к тебе? Просто сделай так, чтобы я был единственным, кто услышал эту историю. Страшна не сама история – она, извини, забавна – страшна будет ее широкая огласка. Рикс Хродир Две Секиры, победитель марегов, покоритель сарпесков, освободитель рафаров, за одну луну изведавший, как это – быть плотью самого Сегвара и как это – быть оттасканным за бороду молодой девчонкой, пусть и собственной женой.

Вопреки ожиданиям Хродира, Востен не засмеялся, и это заставило улыбнуться уже самого рикса.

– Ладно… – сказал Хродир, светлея на глазах, – я тогда сам разберусь. У меня к тебе другой вопрос.

Востен поднял брови – мол, слушаю.

– Я задумал позвать на свадьбу соседних риксов, – Хродир вздохнул, – я знаю, что слухи о нашей победе над марегами уже достигли соседей, но я хочу, чтобы они увидели нас – то есть меня и мою дружину – в Марегенбурге. Чтобы у них последние сомнения растворились в том, кто теперь рикс Марегенланда, Сарпесхема и Рафархема.

Востен задумчиво сжал губы.

Мимо пробегал мальчишка-подросток из сарпесков – еще в Сарпесхусене он прислуживал Востену, бегая для него с мелкими поручениями. Колдун подозвал мальца и отправил его на кухню терема – за двумя кружками отвара.

– Хорошая мысль, – сказал Востен.

– Я думаю, что пригласим мы всех соседних риксов, – Хродир начал загибать пальцы, – то есть от тарутенов, от теронгов, от скардагов, от ратарвонов, от наматеров, от думаренов…

– А от вопернов? – спросил Востен, – Ильстана-то звать будешь? Воперны от границы с сарпесками никуда не делись, если ты вдруг про это забыл.

Рикс поморщился.

– Вот несправедливы же Боги, – сказал он, – достался братец – желтая герулка, тьфу. Почему мой родной брат – не Ремул, а это недоразумение Ильстан?

Востен пожал плечами:

– Может, потому, что Боги хотели дать Хелене достойного мужа? – сказал он, – об этом ты подумал?

Хродир задумчиво покачал головой и через несколько мгновений произнес:

– Точно, – он почесал бровь, – ты прав, мудрец. Что до Ильстана, то я подумаю об этом…

– А пригласи, – сказал Востен, – заодно и посмотришь, как он к тебе относится. Сам приедет – хорошо, с ним можно дружить; пришлёт кого-нибудь – значит, боится тебя; никто от вопернов не придет – тогда враждебно на тебя смотрит. Это, кстати, не только Ильстана, а всех приглашенных касается.

– Мудро, – признал Хродир, – а у меня, кажется, всё ещё туман в голове. Не до конца я отошел от слияния с Сегваром...

– Пару дней потерпи, – сказал Востен, – и не говори об этом никому, кроме меня. Мои травы должны помочь.

Как раз прибежал посланный за отваром мальчик, принес полные кружки – причем Востену вручил именно его сосуд, с отверстием в крышке.

– Я еще одну вещь хочу им показать, – сказал рикс, глотнув отвара, – поэтому с тобой и советуюсь, тут только ты подсказать можешь.

– Что это за вещь такая? – спросил Востен.

– Красные Сыны, – сказал Хродир.

Востен покачал головой:

– Я так понимаю, ты хочешь показать их не в человеческой, а в божественной форме? – Востен втянул пар ноздрями, – тебе эта затея не кажется опасной? Помни, что Красный Сын – это ярость в чистом виде. Если просто так, не в бою, призвать его в человека – он может наброситься на окружающих, сочтя их врагами, а силы у него при этом намного больше, чем у обычного мужчины.

Хродир фыркнул:

– Это мне ты об опасности Красного в теле говоришь? Я, похоже, один из немногих, кто может рассказать об этом на своём примере, – рикс криво усмехнулся.

Востен согласно поджал губы, и рикс продолжил:

– Я всё продумал, – сказал он, – мне когда-то Ремул рассказал, что у ферранов есть ритуал… Ну как ритуал – скорее забава, называется «гладиатура», если я правильно помню. Ферраны специально обучают отличных бойцов и заставляют их драться в особом месте, которое они называют, кажется, «арена» – это такая площадка, типа наших загонов для скота, только по краям там скамьи для зрителей стоят.

Востен удивленно поморгал.

– Я знаю про гладиатуру, – произнес колдун, – я был в Ферре. Ты что, хочешь заставить Красных сынов сражаться друг с другом?

– Нет, – Хродир отрицательно мотнул головой, – глупость какая, даже не ожидал от тебя такое услышать. Нет, Востен, у меня задумка гораздо лучше…

И Хродир поведал Востену свою идею – колдун внимательно слушал, не перебивая, и лишь в конце задал пару уточняющих вопросов.

– Я впечатлён, – признался Востен, – Хродир, ты прибавляешь мудрости на глазах. Так мы не только покажем силу Красных Сынов, но и решим несколько политических вопросов.

Хродир довольно улыбнулся.

– Так мы сможем это сделать? – спросил он через пару мгновений, – то, что я задумал – осуществимо?

– Конечно, – пожал плечами Востен, – если уж честно, то самое сложное из этого всего – построить подобие ферранской Арены.

Пару минут они просто сидели на лавке – каждый думал о чем-то своем.

– Рикс Хродир, – сказал вдруг Востен, втянув ноздрями пряный пар, текущий из отверстия в кружке, – а ты можешь ответить на мой вопрос?

– Задавай, – меланхолично кивнул Хродир, – если я смогу – отвечу.

– Что ты чувствовал? – спросил колдун, – что ощущал, когда сливался с Богом?

Хродир тяжело вздохнул.

– Это трудно описать, – сказал он, – я даже слов таких не знаю, чтобы передать, что чувствуешь при этом. Будто часть тебя куда-то уходит, будто сам своим телом не полностью владеешь – как во сне. И воспоминания об этом остаются… странные – знаешь, как воспоминания о сне. Очень ярком, очень похожим на явный мир, но сне. У тебя было такое, что ты помнишь сон, который приснился тебе давным-давно – годы назад? Вот с памятью о тех минутах, когда ты был един с божеством – то же самое.

Востен слушал с нескрываемым интересом.

– И всё-таки, что ты помнишь? Как это выглядит со стороны того, кто слился разумом с Богом?

Хродир не спеша отхлебнул из кружки, смакуя вязкий пряный отвар.

– На Холме, – сказал он, – когда ты в меня Красного Сына вселил, я чувствовал бешеную ярость, жажду убивать, жажду победы, жажду видеть поверженных врагов… Я видел словно во все стороны сразу, я каждый миг понимал, какой враг какое движение сейчас будет делать, и как мне двигаться самому, чтобы не пропустить удар, но сразить врага первым. Сами враги двигались при этом, будто в киселе или в грязи – я был намного быстрее их. Скажем, если и я, и враг лишь увидели друг друга рядом – одновременно, то я мог ударить его трижды, пока он только поднимал руки и размахивался для удара. И при этом мне хотелось его ударить, или, вернее, не просто ударить, а убить, растоптать, уничтожить – даже не то, чтобы хотелось; руки сами делали всё за меня. Даже больше. Я чувствовал секиры в моих руках целиком – то есть не только ту часть древка, которую держу в ладони, а всю секиру, будто она – часть моей руки, часть меня самого. Или наоборот, это я – лишь часть секир, позволяющая им двигаться и разить врага, пить кровь врага, рубить кости врага… И знаешь, чего я испугался, когда рассоединился с Красным и осознал всё, о чем сейчас говорю?

– Чего же? – Востен от интереса даже наклонился вперед.

– Того, что мне это понравилсь, – сказал Хродир, опустив глаза, – мне понравилось быть Красным. Это… это как любовь, причем даже не с земной женщиной – с чем-то гораздо более… не то, чтобы сильным… Востен, честно – может, у мирийцев или ферранов есть слова, чтобы это описать, но таветских слов я подобрать не могу, а южные языки не так хорошо знаю.

Хродир снова медленно поднёс к губам кружку и отпил тёплое варево.