Игра в притворство

Глава 33

ВЕСТ

Нора молчит всю дорогу домой. Поездка не короткая, но она держится

особняком и почти не отвечает. В Европе уже за полночь, но Раф не спит и

звонит нам обоим в течение пяти минут.

Я слушаю, как она говорит с братом тихими, успокаивающими тонами, напоминая ему, как хороши ее охранники и как она была в безопасности всю ночь.

От этого мои костяшки белеют. Она заботится о других, когда это ее вечер был испорчен. Это я несу ответственность, и это моя команда получила возможность поймать его сегодня вечером. Половина из них осталась там, чтобы продолжить наблюдение за местом.

Сегодня вечером мы заставили его стать более безрассудным, чем когда-либо прежде. Но это она заплатила цену.

Когда мы добираемся домой в Фэйрхейвен, она все еще разговаривает с Рафом. Она поднимается по изогнутой лестнице на второй этаж, ее голос спокоен и уверен.

Это еще одно представление. Я в этом уверен.

Я стою там целую минуту после того, как она исчезает, размышляя. Затем я

приступаю к работе. Мой начальник службы безопасности проводит со мной десятиминутный брифинг.

Вся ночь будет проанализирована. Записи камер видеонаблюдения взломают, перевернут, исследуют. У нас никогда раньше не было такой хорошей возможности.

Он забросал ее телефон сообщениями и ждал, пока она возьмет его, прежде чем сказал то, что хотел сказать. Потому что он наблюдал.

— Мы отследили номер, — говорит Майкл. — Одноразовый телефон.

— Его модель поведения меняется.

— Да, но у него никогда не было модели. Такое ощущение, что все это намеренно сделано, чтобы сбить нас с толку.

— Держи меня в курсе.

— Всегда, — говорит он.

После того как он кладет трубку, я опираюсь руками на стол, чувствуя его устойчивость сжатыми руками. Я нанял одних из лучших людей. Людей, которым не будет противно нарушать правила, если это потребуется. Но этот сталкер все равно ускользает от нас, как песок. Слишком хорошо. Слишком профессионально.

Это не может быть просто обычный парень, который нездорово помешался на красивой модели. Это парень с ресурсами.

Есть что-то, что я упускаю. Часть пазла, которая не совсем подходит.

И я собираюсь это выяснить.

В доме тихо. Большинство персонала уже разъехалось по домам, кроме охраны.

А Нора так и не получила возможности нормально поесть. Я заказываю еду, и пока жду доставки, звоню напрямую на аукцион Института моды.

То изумрудное платье будет ее.

Я жду, пока еда не прибудет, прежде чем пойти найти ее. Я поднимаюсь в ее комнаты на втором этаже, вниз по длинному-длинному коридору от моих собственных. Это казалось блестящей идеей, когда она переезжала, — поселить ее в гостевом крыле как можно дальше от моего.

Как будто пространство сработало.

Я стучу дважды. Ответа нет, поэтому я стучу снова, на этот раз сильнее. Не следовало оставлять ее одну.

Нора открывает дверь, прижав телефон к уху. Она сменила длинное черное платье на спортивные штаны и топ.

— Нет, — говорит она в телефон, ее голос тихий и мягкий, — Тебе не о чем беспокоиться.

Моя рука сжимается вокруг пакета с едой.

Нора отступает, оставляя дверь открытой для меня.

— Со мной все в порядке, я обещаю. — она тихо вздыхает. — Нет, это не было близко. Я была в безопасности все время… Нет, мам.

Я ставлю еду на стол в гостиной и смотрю, как она идет по плюшевому ковру. Ее плечи напряжены.

— Раф оберегает меня, и Вест тоже. Его команда действительно хороша… Нет, нет, проблем не будет. Я обещаю. Пожалуйста, не волнуйся.

Я протягиваю руку.

Нора смотрит на меня.

— Я могу ее успокоить, — говорю я. — Если она беспокоится о твоей безопасности.

Она колеблется мгновение, но затем кивает.

— Мам? Здесь Вест. Он с радостью расскажет тебе о команде охраны, которая… да, именно. Хорошо? Я сейчас передам ему.

Ее пальцы касаются моих, когда она передает мне телефон. Они холодны как лед.

— Мисс Бомон, — говорю я. — Снова приятно с вами поговорить.

Ее пронзительный, почти трансатлантический акцент заполняет мое ухо.

— Вестон?

— Да.

Я разговаривал с матерью Рафа несколько раз за эти годы. Она бывшая актриса: высокая, стройная, великолепная. После катастрофического развода с королем роскоши она порхала по Европе и терроризировала своих детей, манипулируя ими, чтобы они проводили с ней время на ее условиях.

— Я понимаю, вы беспокоитесь о Норе.

— Беспокоюсь? Я в панике, — говорит она. — Сталкер сегодня вечером подобрался слишком близко. Когда Раф мне позвонил, у меня чуть не случился сердечный приступ. Он никогда раньше не был так близко.

— Команда охраны, защищающая вашу дочь, одна из лучших в стране, если не в мире, — говорю я. — Я лично проверял каждого охранника, назначенного Норе. Среди них двое бывших морских котиков, бывший морпех и трое мужчин с большим опытом защиты знаменитостей высокого уровня. Все хорошо оплачиваемые и лучшие в своей работе. Никто из них не относится к своим обязанностям легкомысленно.

— О, — выдыхает она. — Хорошо. Мне нравится, как это звучит. Но что, если сталкер попытается…

— Она никогда не остается одна. — я смотрю на Нору. Она смотрит на меня, впиваясь зубами в свою полную нижнюю губу. — Я никогда не бываю далеко. Если сталкер попытается что-то сделать, мы схватим его. Она не в опасности.

— Хорошо, Вестон. Очень хорошо. — Лорен Бомон издает долгий, драматичный вздох. — Ей очень повезло, что такой мужчина, как ты, защищает ее.

Я смотрю на Нору.

— И я буду. Что бы ни случилось.

— Это мило, — говорит она. — Думаю, теперь я наконец смогу немного поспать.

— Поспите. Нора позвонит вам завтра. — я не даю ей возможности ответить, прежде чем кладу трубку.

Рот Норы приоткрывается.

— Эй, — говорит она, но в ее обиде нет энергии.

— С ней все в порядке. Ее успокоили. Теперь ешь.

Ее глаза переходят на коричневый пакет.

— Что бы это ни было, пахнет потрясающе.

— Ты говорила, что хочешь бургер.

Она садится на диван и разрывает пакет. Я не спешу прохаживаюсь по ее комнатам. Я перепроверяю окна. На каждой точке входа установлена сигнализация, но я также убеждаюсь, что она работает. Сегодня вечером я не буду рисковать.

— А ты не будешь есть? Здесь два бургера, — зовет она.

Я заканчиваю последнюю проверку в укромном уголке ее гостиной, откуда открывается вид на темный океан.

— Твоя мать всегда так беспокоится?

— Да, — говорит она со вздохом. — Со стороны Рафа было глупо сразу же сказать ей.

Я сажусь напротив нее, и она подталкивает другой бургер в мою сторону. Я поднимаю его, верчу в руках. Он еще теплый.

— Тебе пришлось утешать ее.

— Да, — Нора съедает несколько картофелин фри. Вокруг ее глаз усталые морщинки. — Она очень эмоциональна.

— Тебе не должно приходиться утешать других людей. Не в такую ночь, как эта.

— Моя мама… ну… — она вздыхает. — Я должна была убедиться, что с ней все в порядке.

— Я знаю, какая у тебя мама. Слышал от Рафа. Но это не твоя работа.

Она откусывает еще кусок бургера. Он почти съеден, и при виде этого во мне разворачивается темное удовлетворение. Я не хочу, чтобы она едва прикасалась к своему обеду на съемках, которые ей не нравится. Я хочу, чтобы она была здесь.

В моем доме, со мной, ела все, что захочет.

— Так уж повелось. Раф тоже был обеспокоен.

— Они обеспокоены, но это все равно не делает твоей работой утешать их.

Я ем свой бургер и смотрю, как она отдаляется в себя. Подтягивает колени к себе на диван и замыкается. Это не очередное представление. Но это нечто подобное, своего рода отстраненность, которую я знаю слишком хорошо.

— Да, — выдыхает она. — Ну. Что есть, то есть.

— Что ты на самом деле чувствуешь по поводу сегодняшнего вечера?

Ее глаза встречаются с моими, а затем устремляются к одному из окон.

— Случилось, как случилось. Мне было весело, до… этого. Спасибо, что пошел со мной.

— Нет. Это не то, что ты на самом деле чувствуешь, — говорю я. — Тебе не нужно утешать меня. Тебе не нужно подстраиваться под то, что, как ты думаешь, я чувствую. Скажи мне, как ты себя чувствуешь.

— Если ты меня так хорошо знаешь, почему бы тебе самому не сказать?

Ее голос теперь испытывающий, и моя губа изгибается при этом звуке. Хорошо.

— Я думаю, ты напугана. Я думаю, ты расстроена. И я думаю, ты злишься из-за того, что тебе пришлось провести час, храбрясь в разговоре с семьей, вместо того чтобы тебя утешали. Ты та, кто получил эти сообщения сегодня вечером. Не я. Не Раф. Не твоя мать.

Ее глаза вспыхивают.

— Может быть, я чувствую все это, но какой толк это говорить?

— Тебе нужно снова позаниматься боксом? Потому что я прямо сейчас принесу перчатки, если нужно.

— Нет, нет, мне просто нужно… — она встает и скрещивает руки на груди.

Она подходит к алькову⁹, но сразу же разворачивается, прохаживаясь вдоль дивана.

— Я в ярости. Я раздражена. Я… Ни разу мама не спросила, что я чувствую. Это не должно удивлять, после двадцати четырех лет.

— Тогда скажи мне. Я спрашиваю. Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно. Нам пришлось уйти рано. — она глубоко вдыхает. — Все эти охранники должны стоять на холоде из-за меня. Я ненавижу это. Я ненавижу все это, и я злюсь на того, кто бы он ни был, за то, что он заставляет меня все это делать.

— Это чувства других людей, — говорю я. — Не твои.

— Я так долго заботилась о чувствах всех остальных. Я даже не знаю, какие у меня теперь самой. — она закрывает лицо руками и глубоко дышит. — Я ненавижу доставлять хлопоты всем этим людям. Я ненавижу, ненавижу, ненавижу это.

— Начхать на неудобство для других. Это не твоя вина.

— Но чувствуется, что это так, и я ненавижу быть обузой. Я знаю, что я обуза для тебя. — она расхаживает за диваном. — Или, по крайней мере, была, до того как мы согласились на всю эту игру с притворными отношениями. По крайней мере, теперь ты тоже что-то получаешь от этого. — ее голос повышается. — И я ненавижу, что все, кажется, смотрят на меня, чтобы увидеть, как я отреагирую, чтобы решить, что они чувствуют. Если бы я расстроилась сегодня вечером в разговоре с мамой, она была бы в ступоре от стресса. Если бы я сказала Рафу, что мне страшно, он был бы в следующем самолете сюда вместо того, чтобы завершать сделку, над которой работал годами.

— Ты не обуза. Ни для кого. — мой голос звучит низко и резко. — Тебе позволено быть в ужасе.

— Я не чувствую, что мне это позволено. Потому что если со мной не все в порядке, другие тоже не будут… и они заставят меня чувствовать себя виноватой за это, — ее грудь быстро вздымается. — Я так зла на того, кто это делает, за то, что он поставил меня в такое положение. Я зла на себя за то, что не была сильнее. Я зла на своего брата за то, что он не включает меня в решения, за то, что все еще думает, что ему нужно защищать меня. — ее глаза наполняются слезами, и она моргает, чтобы их сдержать. — И я ненавижу, что со всем этим сталкерским делом я доказала, что он прав. Мне действительно нужна защита.

— Хорошо, — говорю я. — Злись.

Она снова меряет шагами комнату, яростно моргая.

— Я зла. Я в ярости, что этот мужчина считает, что имеет право влиять на мою жизнь. Право заставлять меня чувствовать себя напуганной и незащищенной. Я ненавижу, что я не могу пойти на утреннюю пробежку без охраны, без оглядки через плечо. И знаешь что еще?

Она останавливается перед тем местом, где я сижу, ее глаза пылают.

— Говори, — говорю я.

— Я устала притворяться, что со мной все так прекрасно и я так сильна из-за всей этой истории. Устала улыбаться, пожимать плечами и говорить «да, разве это не безумие?», чтобы приуменьшить ее, чтобы сказать, что сталкер, вероятно, кто-то безобидный. Потому что он может быть и не таким, и я провожу так много времени, беспокоясь, что ситуация гораздо, гораздо серьезнее. — слеза скатывается по ее щеке. — Он был в одной комнате со мной сегодня вечером, Вест.

Моя рука сжимается у меня на боку.

— Я знаю.

— Это ужасающе. Мне страшно. — она закрывает глаза, и вторая слеза присоединяется к первой. — И я чувствую, что мне даже не позволено говорить это вслух.

Мне нужно два шага, чтобы добраться до нее. Я беру ее лицо в ладони и смахиваю одну из слез. Ее летние глаза глубокого зеленого цвета, и они блестят при свете.

— Слушай меня, — говорю я ей. — У тебя есть полное право бояться. Злиться. Чувствовать что угодно, черт возьми.

— А теперь я злюсь, — шепчет она, — На то, что я всегда плачу, когда злюсь.

Я притягиваю ее к себе.

Ее голова находит выемку на моей шее, и она теплая, прижимается к моему воротнику. Что-то немного трескается во мне от ее страха. Она так хорошо его скрывала. Я считал ее глупой в ту первую неделю. За то, что она шла на такие риски. Разве она не понимала?

Но она понимала. Конечно, понимала. Всегда понимала.

— Хорош», — говорю я. — Ты мне нравишься злой.

— Ты странный.

— Приму это как комплимент. Бедовая, тебе не нужно притворяться. Не со мной. Никогда со мной. — мой голос звучит яростно. Я знаю, каково это жить под гнетом ожиданий. Мое решение было полностью не вступать в отношения.

Но я ненавижу наблюдать, как Нора сгибается под ними. Прогибается и играет для публики, которая не ценит ее истинную красоту.

— Я промочила твою рубашку, — шепчет она.

— У меня есть еще сотня. Ты казалась такой храброй с тех пор, как приехала сюда, — ее волосы приятно пахнут. Цветочный аромат. — Глупой иногда даже, словно ты хотела проверить пределы. Потеряла своих охранников в Центральном парке.

— Я не хотела терять их в тот раз. Но я не могла тебе этого сказать. Я… Я очень старалась быть храброй. — на глубоко вздыхает и немного отстраняется, чтобы посмотреть на меня. Ее глаза влажные. — Я не хочу, чтобы этот человек останавливал мою жизнь, понимаешь? Я хочу доказать ему, себе, всем, что я нечто большее, чем они обо мне думают. Но это не значит…

Я снова провожу большим пальцем по ее щеке. На этот раз слезы нет, только мягкая, розовая кожа.

— Это не значит, что ты не напугана.

— Да.

Она шепчет это, как постыдную тайну. Она достаточно близко, чтобы я мог видеть ее мокрые ресницы, слипшиеся вместе. Сейчас на ней нет макияжа. Исчезла та Нора, которую я видел сегодня на сцене, в нижнем белье, играющая для камеры.

— Бояться — это нормально.

— Ты никогда не боишься, — говорит она.

Мои губы изгибаются.

— А почему ты так думаешь?

— Ты всегда кажешься таким собранным. Как сегодня вечером. Ты позаботился, чтобы мы ушли, и не выглядел взволнованным. Даже если из-за этого ты можешь оказаться в опасности, — она сглатывает. — Из-за меня.

— Я не беспокоюсь о себе. И не смей беспокоиться обо мне тоже, — говорю я. — Хорошо?

— Хорошо.

— И, возможно… — мой палец касается ее нижней губы. — Ты не единственная, кто умеет играть.

Мягкий выдох вырывается из нее, согревая мой палец. Это посылает жар вниз по моему позвоночнику.

Я боюсь за тебя, — думаю я. И я в ужасе, что ты разрушишь меня когда уедешь. Когда все это закончится.

— Ты устала? — спрашиваю я.

— Да. Но сомневаюсь, что смогу много поспать.

Ее рука находит мою, пальцы осторожно ложатся вдоль моей ладони. Словно она не уверена, что контакт разрешен.

— Тебе сейчас страшно? Здесь?

— Немного.

Она смотрит на свою кровать. Она в другой комнате, за открытым дверным проемом, аккуратно застеленная. Накрыта светло-голубым покрывалом.

— Даже если я знаю, что Фэйрхейвен безопасен. Но я все равно чувствую…

— Потрясение. Я понимаю, — говорю я. — Ты хочешь, чтобы я остался с тобой здесь сегодня вечером?