Пари на брак

ГЛАВА 21

Пейдж

Он потратил сто тысяч евро на благотворительность, которая этого заслуживает, и он в ярости из-за этого. И все из-за меня.

Радость, которую я чувствую, почти эйфорическая.

Люди аплодируют, их взгляды переходят с меня на Рафа. Это блестяще. Теперь он выглядит так, словно не может насытиться мной, а я произвела фурор. Все и так уже были любопытны к нам. Почему бы не дать им повод для разговоров.

Я делаю небольшой реверанс, и кто-то сбоку аплодирует. Это Лилин. Сильви сидит рядом с ней, качая головой с улыбкой.

Я спускаюсь по ступенькам. Раф встречает меня, протягивая руку. Я продеваю свою в его.

Он не ведет нас обратно к нашим местам.

Вместо этого он направляет нас к открытой террасе, той, что выходит на миланский собор и большую площадь. Он напряжен. Это исходит от него, несмотря на непринужденную, уверенную манеру, которую он всегда сохраняет. Я начинаю понимать, насколько сильна эта маска. И как восхитительно заставить ее треснуть.

Как только мы оказываемся вне пределов слышимости, я прислоняюсь к балюстраде.

— Ты собираешься накричать на меня?

— Ты выставила себя на аукцион.

— Именно так, — я одариваю его сладкой улыбкой. — Но я хороша в этом, тебе не кажется? Я ведь и себя тебе продала, за подходящую цену.

Его лицо каменеет.

— Ты можешь перестать позорить нас при каждой возможности?

— О нет, Монклер. Ты не выиграл игру этим утром. Так что я не обещала хорошо себя вести, — я пытаюсь быть его худшим кошмаром, и никогда еще ничто не доставляло мне большего удовольствия. — Но если ты действительно хочешь, чтобы я тихо сидела рядом с тобой на публике… давай договоримся.

— Договоримся, — он выжимает это слово сквозь зубы. — Я спас твою компанию от некомпетентности и идиотизма твоего дяди. Чтобы сделать это, я вынужден оставаться в браке с тобой. И ты еще хочешь просить большего?

Настоящий гнев просачивается в мой тон.

— Да. Потому что я бы не обратилась к тебе, если бы ты не захватывал нас втайне. Так что да. Я собираюсь просить большего.

Его челюсть напрягается.

— Что ты хочешь теперь?

— Я хочу, чтобы ты пообещал не увольнять ни одного из наших сотрудников. Ни одного ремесленника «Mather & Wilde», мастера, продавца или стажера в маркетинге. Ни уборщика и ни секретаря на ресепшене, — я делаю шаг ближе, теперь нас разделяют лишь дюймы. Любой, кто наблюдает изнутри, подумает, что мы влюблены. — Пообещай мне это, и я больше не буду позорить тебя.

— Ты просишь невозможного, — говорит он. Его юристы говорили то же самое, когда я настаивала на этом во время переговоров о браке. Тогда мне это не удалось. Но сейчас я этого добьюсь.

— Я прошу тебя уважать целостность нашей компании. Что для тебя сложно, я знаю. Ты обожаешь разрывать на части компании с историей.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — он произносит это с презрением и смотрит мимо меня на площадь. — Это неразумное требование, поэтому я и не ответил на твое письмо.

Я опираюсь руками о балюстраду, которая впивается мне в спину. Сердце колотится.

— Возможно. Но насколько сильно ты хочешь, чтобы я хорошо себя вела? — спрашиваю я.

Это сила, понимаю я. Возможность просить что-то у человека столь влиятельного. И я буду проклята, если не использую это, чтобы моя компания выжила.

— Я не могу обещать полное отсутствие увольнений. Это невозможно, и твоя компания теряет деньги. Но шесть месяцев, — предлагает он, сузив глаза. — Я не уволю ни одного человека в течение шести месяцев.

— Год.

Он приподнимает бровь.

— Шесть месяцев.

— Десять месяцев.

— Шесть месяцев, — говорит он. — Ты же сама знаешь, насколько плохо структурирована «Mather & Wilde». Там есть лишний персонал.

— Это люди, а не лишний персонал.

— Может быть и то, и другое, — говорит он. — Шесть месяцев. Последнее и окончательное предложение. Твое поведение идиотки на публике раздражает, но я могу с этим справиться. Я справлялся и с гораздо худшим.

Он действительно так думает. Я это вижу.

Я смотрю мимо него на сверкающую толпу внутри зала. Полгода — недостаточно. Но это хоть что-то, и за этот период я могу попытаться убедить его в необходимых изменениях. И, возможно, некоторые из этих изменений помогут людям сохранить рабочие места.

— Хорошо, — говорю я и протягиваю руку.

Его губы дергаются.

— Ты хочешь пожать мне руку, Уайлд? На глазах у всех там?

— Ладно. Хочешь идеальную жену? — я кладу руки ему на грудь. Быстрый взгляд через его плечо показывает, что аукцион закончен. Люди общаются, и немало из них смотрят на нас. После номера, который мы только что совместно выкинули, почему бы и нет?

Его руки ложатся мне на талию.

— Да. На публике. Никаких больше фонтанов, никаких больше аукционов.

— Все на нас смотрят.

— Полагаю, да. Монклеры редко устраивают публичные представления, а я в последнее время выдал несколько, — его голос сух. — Если бы ты попросила, я бы профинансировал благотворительную организацию, которая тебе понравилась. Не было нужды в драме.

— Ты бы не стал. Ты бы отказал, чтобы досадить мне.

— Не если бы ты пригрозила сделать это, — бормочет он. Его сильные руки обхватывают мою талию кольцом. Он держит меня не так, словно это для виду. Он держит меня так, словно делал это много раз прежде и будет делать много раз снова. Обычно я ненавижу давление вокруг живота или груди. Слишком напоминает тревогу. Но это ощущение — успокаивающее.

— Почему ты сделал на меня ставку? — спрашиваю я. — Боишься, что я сяду за стол с профессионалом отрасли без твоего присмотра?

— Я знал, что гости воспримут это как мою ревность, — говорит он, и его губы кривятся от сарказма. — Доказательство нашей любви.

— Спорить здесь на виду у всех не очень-то помогает нашему образу.

Он бросает взгляд через плечо, а затем обратно на меня. Его глаза сужаются.

— Ты будешь идеальной женой и позволишь мне поцеловать тебя?

Балкон внезапно кажется слишком высоким. Мои руки впиваются в его плечи.

— Возможно, придется.

— Не волнуйся. Я не хочу, — его голос ровный и лишь слегка заострен.

— Я тоже не хочу, — я обвиваю руками его шею. — Поцелуй меня тогда, если не хочешь, чтобы публика там подумала, что твоя жена терпеть тебя не может.

Раф ничего не делает наполовину.

Я это уже поняла. И все равно меня застает врасплох, когда он не торопится. Он проводит рукой по моей щеке вниз, к подбородку, и приподнимает мое лицо для лучшего угла.

Он смотрит на меня, словно ожидает, что я убегу. Или дам ему пощечину. Вместо этого я замираю совершенно неподвижно и бросаю ему вызов взглядом. Ну же, тогда. Получи свой приз.

В конце концов он наклоняет голову и прижимает свои губы к моим. Его рот теплый и твердый, и мои глаза закрываются. Давно уже никто не целовал меня. Давно уже никто не держал меня.

Но затем он снова поднимает голову и смотрит на меня своими зелеными, нечитаемыми глазами.

— Ты почти одного роста со мной, — говорит он. Это произнесено почти как удивление.

— На каблуках, да.

— М-хм, — говорит он и сглатывает. Интересно, хотел ли он сказать, что это было приятно. Мои губы все еще пощипывают от его прикосновения.

Его руки вокруг моей талии опускаются, и я медленно убираю свои руки с его шеи. Это было быстро. Коротко. Эффективно. Совершенно профессионально.

Мне не следует использовать такие слова, как приятно, чтобы описывать что-либо, связанное с ним.

— Mes chéris (С фр. «Мои дорогие»)! — зовет голос Сильви. — Вы оба выглядите такими напряженными. И там внутри, и здесь снаружи, — она идет к нам с грацией одной из своих моделей. Она протягивает руки. — Только не говорите мне, что вы двое ссорились. Ссоры никогда не к добру. Особенно не на благотворительной вечеринке.

— Просто небольшое разногласие, — плавно говорит Раф.

— Ему не нравится, когда я устраиваю представление, — говорю я.

— Конечно, не нравится. Как и его отцу не нравилось. Они, Монклеры, предпочитают оставаться в тени, а ты создана для света, — Сильви смотрит то на одного, то на другого, постукивая ногтями по бокалу с шампанским со слышным звуком. — Вы двое слишком напряжены. Вот в чем дело. Вся эта история, от загса до прессы и вечеринок, вам не на пользу.

Раф поднимает руку.

— Это пройдет. Мы привыкнем к этой... новой динамике.

Новая динамика. Потому что это убедительный способ описать любящий брак.

— Нет, нет, я вам помогу. Считайте это небольшим свадебным подарком и от меня, и от Лилин, — она кладет руку нам на плечи, от нее слабо пахнет цветочными духами и сигаретным дымом. — Écoutez (С фр. «Слушайте»). Моя массажистка еще на несколько дней останется на Комо. Она мастер своего дела, настоящий терапевт. Она точно знает, что вам нужно.

— Сильви, — говорит Раф. — Боюсь, мы довольно заняты.

— Конечно, да, да, вы всегда заняты. Всегда. У вас планирование свадьбы и примерка платья. Но Колетт стоит того, чтобы уделить время. Поверьте мне.

— Не уверена, что это для нас, — добавляю я с улыбкой.

— О нет, послушайте, это для всех. Абсолютно и для вас тоже, — ее голос суров. — Она читает пару, как открытую книгу. Настоящее шестое чувство, понимаете, как у экстрасенса. После нашего последнего парного массажа она отвела меня в сторону и сказала, что Лилин злится на меня. И это было правдой! Она таила обиду с предыдущих выходных. Я и понятия не имела! И она тоже не осознавала! Я пошлю Колетт к вам завтра с моими комплиментами, на двухчасовой парный массаж, — она смотрит то на одного, то на другого, ее взгляд острый. — Она вас обоих приведет в порядок. Научит, как лучше всего касаться друг друга. Это стопроцентно помогло моему браку.

— Завтра? — мой голос звучит чуть слабее. Трудно устоять перед прямым указанием этой женщины — наполовину легенды, наполовину иконы.

— Да. Завтра, — ее губы изгибаются в улыбку, и она выглядит как акула в момент перед атакой. — Честно, я буду очень оскорблена, если вы не примете.

— Ты слишком добра, — говорит Раф. — Спасибо, Сильви.

— Мы очень благодарны, — добавляю я.

Мой взгляд встречается со взглядом Рафа. Ни один из нас больше не произносит ни слова. Впервые, я думаю, мы можем быть полностью на одной волне.

Во что мы, черт возьми, ввязались?