Пари на брак

ГЛАВА 36

Раф

Наш старый учитель латыни в Бельмонте, которому никогда не нравилось, как мое итальянское произношение проскальзывало в латынь, повесил в нашем классе цитату Овидия в рамке. Джеймс перевел ее безупречно на одном из первых уроков.

Будь терпелив и тверд, однажды эта боль будет тебе полезна.

Она подходила Бельмонту.

Через трудности мы процветаем, и все такое, с латинским девизом, вышитым на наших униформах. Я ненавидел эту поговорку тогда, четырнадцатилетним мальчиком, каждую ночь просыпающимся от снов об утоплении в снегу, и преувеличивал раскатистые Р, чтобы мистер Йейтс еще больше злился на меня.

Но понимаю ее теперь, взрослым мужчиной.

Потому что боль, пульсирующая в моих ребрах от ударов Фабрицио прошлой ночью, полезна. Так всегда было в дни после моих боев. Я легче сосредотачиваюсь, мои чувства острее, и гул под кожей исчезает.

Это помогает мне справиться с воспоминанием о виде Пейдж между двумя охранниками — в месте, где ей не следовало быть. Страх, пронзивший меня при этом зрелище. И затем ее дрожащая рука на моей щеке. Ее глубокие карие глаза.

Ты боишься меня?

Нет.

После того как мы вернулись домой, я смыл в душе кровь и пот, а затем обнаружил ее крепко спящей в постели. Теперь, когда я знал, что она притворялась раньше, я мог заметить разницу. Ее конечности были расслаблены, что не наблюдалось ранее.

Утром я целую мою мать на прощание. Карим и Рен тоже уезжают, и единственными оставшимися гостями являются мои друзья. Они встают поздно и один за другим оказываются разбросанными вокруг бассейна.

Я благодарен, что солнечный свет и похмелье не заставляют никого сомневаться в моих солнцезащитных очках. Под моим правым глазом формируется синяк. Один из ударов Фабрицио, от которого мне не удалось увернуться.

Будь терпелив, ибо однажды эта боль будет тебе полезна.

Это было из сборника любовных стихов Овидия, если я правильно помню. «Amores». Это было бы иронично, если бы не было так чертовски в точку. Боль в ребрах постоянно напоминает, что она теперь знает.

Она знает, и обратного пути уже нет.

Она выглядела обеспокоенной прошлой ночью. Это приносит боль почти так же сильно, как синяки или вина за мою безрассудность. Она не увидела бы ничего из этого, если бы я не привел ее туда.

— Слишком жарко, — жалуется Алекс. — Это негуманно.

Он растянулся в одном из шезлонгов, вертя в руках старую саблю. Тусклое лезвие сверкает на солнце.

— Где, черт возьми, ты это взял? — спрашиваю я.

— С твоего чердака. Там есть еще одна, — он кивает в сторону причала, куда Джеймс исчез поплавать. — Я вызову его на дуэль, когда он вернется.

— Он выиграет, — говорю я.

— Конечно, выиграет, — говорит Алекс. — Он постоянно фехтует, а я — нет. Но это хоть какое-то занятие.

— Если хочешь чем-нибудь заняться, — кричит Вест из бассейна. — Прочти финансовый отчет, который прислала тебе твоя компания.

— Не работа. Ответ — никогда не работа, — говорит Алекс с отвращением. — Где твоя жена, Раф? Может, я смогу спарринговать с ней.

— Если ты проткнешь мою последнюю инвестицию, — говорю я. — Я буду очень зол на тебя.

Алекс ухмыляется.

— Она огненная.

— Это так.

— Хорошо, что я люблю обжигаться.

— Держись от нее подальше, — говорю я. Она все еще спала, когда я вышел из спальни. Я не видел ее с тех пор. Надеюсь, она не занята упаковкой вещей и бегством далеко-далеко от меня. Кто знает, о чем она думает? Соглашения о неразглашении, которые мы подписали, железобетонные. По крайней мере, она никому об этом не расскажет.

Надеюсь.

— Какие у тебя проблемы? — спросила она.

Она, думаю я. Она — проблема.

— Не волнуйся. Ты уже пометил свою территорию. Я видел это ясно и четко, — говорит Алекс. Он все еще ухмыляется, и я бросаю на него взгляд, чтобы он заткнулся.

Нора подплывает к моей стороне бассейна. На ней тоже огромные солнцезащитные очки.

— Она мне очень нравится.

Я провожу рукой по волосам. Мои ребра протестуют против движения, и это ощущение возвращает меня в реальность.

— Ты действительно не могла держаться подальше, да?

— Нет, — говорит она. — Думаю, то, что она вывела своего дядю из игры, должно заставить тебя ее ценить.

— Семья — это все, — говорю я. Это звучит устало. Семья Пейдж либо мертва, либо злонамеренна и нестабильна. Она предала своего дядю, да. Но это то, чего я от нее хотел.

— Если бы моим дядей был Бен Уайлд, я бы сделал то же, что и она, — говорит Вест. Он подплывает к Норе сзади в бассейне и обхватывает ее за талию рукой.

Мне должно быть легче видеть их вместе, но это все еще ново. Всего несколько недель с тех пор, как я узнал. Вместо этого я смотрю в небо, на перистые облака, клубящиеся над головой.

— Теперь ты ее адвокат? — спрашиваю я.

— Я говорил тебе, что это плохая идея еще в Нью-Йорке, — указывает Вест. — Но, может быть, пришло время для тебя принять плохое решение.

— Да! Наконец-то, — говорит Алекс. Будь то его похмелье или новое пиво, которое он пьет, его шотландский акцент сильнее обычного.

Он ненавидел каждый урок латыни.

Алекс не считает боль полезной.

— Ты, конечно, не это имеешь в виду, но это звучит как комплимент, — говорю я.

— Все остальные твои решения были очень продуманными, — говорит Нора. — Но иногда неожиданность — это… не знаю. Даже хорошо.

Она смотрит вверх на Веста и улыбается.

Я отвожу взгляд. В их взаимодействии столько непринужденности, говорящей о такой близости, что даже наблюдать за этим кажется вторжением. У меня никогда такого ни с кем не было. Не в такой форме, как у них.

— Кроме того, — говорит Нора. — Я думаю, она очаровательна. Похоже, и неплохая лгунья, хотя и изо всех сил старается изображать, будто вы с ней влюблены. Она живет настоящим моментом, понимаешь? Она кажется настоящей.

Так можно описать торнадо по имени Пейдж Уайлд.

— Раскроешь мой свадебный подарок, когда все разъедутся, — сказал Алекс. — Ни минутой раньше.

Я стону.

— И что же ты купил?

— Увидишь, когда откроешь, — настаивает он. Он где-то раздобыл теннисную ракетку и держит ее в левой руке. Шампур по-прежнему в правой. — Где ближайшие лошади? Поляна для поло за границей еще работает?

— Как ты можешь не страдать с похмелья? — спрашиваю я. Теннис действительно звучит заманчиво. Я уже несколько дней не играл с Пейдж, и мне внезапно хочется, чтобы все это уже закончилось: гости, шум, и снова остались бы только мы и дом.

Напряженное молчание и стремительные перепалки, которые сводят с ума, колят и приносят больше удовольствия, чем что-либо за последние годы. Я не разговариваю ни с кем так, как разговариваю с Пейдж. И никто не говорит со мной так, как она.

— Шотландцы не страдают с похмелья, — отвечает он.

— Ты вчера продержался дольше всех, — говорю я. Это ложь. Дольше всех продержались мы с Пейдж, но, похоже, никто этого не заметил.

Он хватает новую бутылку шампанского и встает, чтобы снести горлышко шампуром.

— Не дольше всех, — говорит он и поворачивается к саду. — Сестра Веста не спала еще дольше.

— И она до сих пор не проснулась, — говорит Вест. — Черт, Алекс, не отправляй пробку в бассейн.

— Конечно нет, — он держит бутылку под углом сорок пять градусов и одним отточенным движением проводит шампуром по горлышку. Пробка отлетает, и он поднимает бутылку. — Кто хочет пить?

— Я, — говорит Нора и плывет к нему.

Я тянусь за своим бокалом. Этот день все равно уже безнадежен. Если она не спустится в ближайшее время, мне стоит пойти и проверить, не собирает ли Пейдж свои вещи. Эта мысль гложет меня изнутри.

Со стороны озера подходит Джеймс. Он мокрый насквозь, его светлые волосы гладко зачесаны назад после плавания, а кожа бледна даже под летним солнцем.

Я удивлен, что он остался на все три дня. С ребенком дома он обычно не задерживается в поездках дольше необходимого.

— Эй. На причале доставка, — кричит он. — Идите сюда, все.

Я встаю, чтобы присоединиться к нему, и Вест с Норой выходят из бассейна. Алекс не выпускает шампур из руки. Со своими густыми каштановыми волосами и статью он выглядит как пират старых времен.

У причала ждет новая лодка.

Ее поспешно привязали к каменному льву, а у дальнего конца моего причала стоит мужчина во фраке с огромным букетом роз. Они точно такого же кроваво-красного цвета, как лак на ногтях Пейдж.

— Какого черта? — вслух произносит Алекс.

Я первым выхожу на причал. Мужчина окидывает нас всех взглядом, но обращается только ко мне.

— Per lei, signore (С ит. «Для вас, сэр»), — он протягивает мне букет.

Я беру его. Среди цветов лежит одна-единственная карточка, и я тянусь к ней. Внутри все сжимается. Конечно же, нас пригласят на одну из этих вечеринок именно сейчас.

— От кого? — спрашивает Вест.

— «Молодоженам», — читаю я. — «Пусть ваш брак будет так же удачлив, как ваши карты в покере. Вы все приглашены». Подписано одной буквой «V». Здесь еще кое-что… — я достаю игральную карту, зажатую между двумя бутонами роз. Она нестандартная, с черной бархатной рубашкой.

На лицевой стороне карты написаны следующие слова.

Монако. Сегодня вечером.

Приходите вернуть кое-что…

Я читаю слова вслух.

На причале воцаряется полная тишина. Черт. Я благодарю курьера в белых перчатках, а Алекс тянется за бумажником, чтобы дать ему на чай. В этот момент тот протягивает нам набор из четырех жемчужно-белых покерных фишек. На их обороте написано: «Место забронировано».

Мужчина возвращается в лодку, и та отчаливает, оставляя нас стоять на причале в напряженном молчании.

Вечеринки Вивьен легендарны и столь же опасны. Я не был ни на одной уже больше года. Это отличное место для заключения сделок, если знаешь, как с ними обращаться. Это также отличное место, чтобы потерять себя. Ставки там всегда астрономические.

Но, похоже, один из нас уже что-то потерял.

— Четыре входа, — говорю я и опускаю букет. — «Вернуть кое-что»?

— Алекс, — говорит Джеймс. Его голос отрывист. — Что ты проиграл?

Великан-шотландец молчал с тех пор, как мы спустились сюда. Теперь он прислонился к каменной колонне со львом, скрестив руки на груди, и на его лице — несвойственная ему мрачная гримаса.

— Почему ты сразу подумал обо мне?

— Потому что это не Джеймс. Не Раф. И уж точно не я, — говорит Вест. — Алекс…

— Я собирался тихо все отыграть, — протестует он. — Вы бы никогда не узнали.

— Что ты проиграл? — спрашиваю я. В висках начинает глухо стучать, и я вспоминаю гнев, вызванный ужасом, который испытал, увидев Пейдж прошлой ночью у клетки. Гнев был знакомым. Ужас — новым.

Его отблеск я чувствую и сейчас, осознавая, что тот, кого я считаю семьей, безрассуднее, чем я мог подумать.

Алекс поднимает шампур.

— Вы все накинетесь на меня, когда узнаете, но помните, что я вооружен.

Голос Джеймса ледяной.

— Что ты проиграл?

Он говорит нам, и ему удается уцелеть после признания, но это счастливая случайность.

— Думаете, он будет там? — спрашиваю я остальных. Они все знают, кого я имею в виду. Когда-то наша компания была не из четырех, а из пяти человек. Мы были неразлучны в Бельмонте. Пока все не рухнуло вокруг него… и пока он не нарушил правило «сестер не трогать» с Эмбер.

Это было много лет назад. С тех пор никому из нас не «посчастливилось» пересечься с Адрианом.

Ближе всех к этому был Вест прошлой весной, когда последняя вечеринка Вивьен проходила в старом имении семьи Адриана. В том самом, что они потеряли, когда их фасад рухнул. Все мы пострадали в том обвале. Он солгал нам и исчез, и все эти годы лишь изредка мелькал в темноте. Его имя против имени Алекса в аукционе на недвижимость, крупная покупка в одном из моих магазинов.

А в последнее время он начал создавать себе репутацию в финансовом секторе, столь же безжалостную, как у его отца. Медленно возвращая состояние, одну хищную сделку за другой.

— Его приглашали в последний раз, когда я был там, даже если он и не появился, — говорит Вест. — Не представляю, чтобы он пришел сегодня.

— Зачем ему показываться? Никто ему не доверяет, — говорит Алекс.

— Думаю, все будет в порядке, — говорит Джеймс.

И вот мы все едем в Монако.