Пари на брак

ГЛАВА 63

Раф

Никто не смеет причинять вред моей семье. Я всегда жил по этому принципу. Никто… кроме меня самого, как выясняется. Потому что именно когда я ошибаюсь, они страдают. Из-за меня на Пейдж нацелились.

Мне следовало разобраться с Беном раньше. Мне следовало предвидеть это, оспорить то завещание, принять меры предосторожности. Он последовал за ней в Монако, а я лишь держал ее, когда она плакала, вместо того чтобы навсегда отвадить его от нее.

Этот провал — на моей совести.

Чувство вины гонит меня вперед, словно кнут, весь оставшийся день. Оно оттачивает мою сосредоточенность. Мне нужно исправить это и искупить свою вину. Искупить выражение опустошенности и печали на ее лице. То, что ее вновь подвела семья.

Мне нужно доказать, что она может доверить мне это. Что именно ко мне она может обратиться. Но «ты всегда их подводишь» — шепчет голос в моей голове. Как это было с Этьеном.

Я прожил жизнь, избегая ошибок, стремясь быть лучшим, но они, кажется, все равно находят лазейки. Я жил с чувством вины, как с призраком, который отказывался меняться как следует. Он всегда парил вне досягаемости — невозможно изгнать и так же невозможно игнорировать.

Я должен это исправить.

Следующие несколько часов я провожу взаперти в своем кабинете. Как только я начинаю, не составляет труда поднять нужные документы. Бен Уайлд плохо управлял «Mather & Wilde», и у меня есть доступ ко всей финансовой документации. Мой частный детектив присылает все, что у нас есть о том, как он нанимал профессионалов, чтобы запугивать мою сестру.

Кусок за куском я собираю дело.

Он — чихуахуа, который нападает на добермана, и пришло время напомнить ему об этом. Пейдж — моя. Не его. И у него больше не будет возможности причинять ей вред.

Поздней ночью я совершаю звонок.

Он не берет трубку сразу. Я и не ожидал этого. Но я предупредил его адвокатов, что позвоню, и в конце концов он выходит на связь.

— Рафаэль, — говорит он, и в его голосе звучит самодовольство, от которого хочется совершать опасные, безрассудные поступки. — Я гадал, когда же ты позвонишь.

— Я тронут. Не знал, что ты так много времени уделяешь мыслям обо мне.

На мгновение воцаряется тишина.

— Послушай, я сделал то, что должен был. Ты это знаешь. И знаю, что ты можешь это уважать.

Он почти вдвое старше меня. Второй сын, потерявший старшего брата. Прямо как я. Унаследовавший семейный бренд. Прямо как я.

— Твоя племянница — твоя единственная живая родственница, и все же ты пытаешься причинить ей вред вместо того, чтобы заключить мир. Скажи мне, почему это не делает тебя последним отбросом на этой грешной земле.

На том конце провода раздается резкий вдох.

Я постукиваю пальцами по столу, яростно костеря себя за то, что знал, на что способен этот человек по прошлому году, по тому, что он сделал с моей сестрой — и все же позволил ему сделать это с Пейдж.

— Она никогда не должна была управлять компанией. Еще не время, — говорит Бен. — Наследие… оно слишком важно. Это все, что у нас осталось. Она знает это, в глубине души. И все же она объединилась с тобой. Это показывает ее недальновидность.

— А твое решение довести компанию до разорения, вместо того чтобы продать мне, разве нет?

— Это другое, — горячо возражает он. — Ты — враг. Ты всегда им был, а она об этом забыла.

— Компания умирала под твоим руководством. В каком мире она должна была просто сидеть сложа руки и позволить этому случиться?

— Она не умирала, — яростно говорит он. — Да, я принял несколько неудачных решений, но я исправлял их. Пока ты и твой отец не появились, скупая все эти акции, загнав Пейдж в ужасное положение. Я помог бы ей выпутаться. А она обратилась к тебе. Ты — дьявол во всей этой истории.

— Ты защищаешь свое эго, — говорю я. — Не компанию. Мы оба это знаем. Не оскорбляй меня, притворяясь, что это не так.

— Эго? Ты разберешь ее до основания и уничтожишь труд трех поколений Уайлдов. Это последнее, что у нас осталось от этой семьи. И разве ты не видишь, что творишь? То, как ты все это обнажил? Это навсегда запятнает наше наследие.

— Наследие, — произношу я. Это слово не выходит у меня из головы с самого дня моего рождения.

Бен тоже потерял брата в результате несчастного случая. Он тоже стал одержим: подготовкой, защитой, управлением и сохранением того, что осталось от его семьи.

Гнев заставляет пульс учащенно биться. Наследие не значит ничего, если у тебя нет семьи, которую стоило бы защищать.

И внезапно я чувствую себя чертовски уставшим.

Он звучит, как я. Как тот, кем я был до встречи с ней.

— Ты думаешь, что защищал наследие своей семьи, — говорю я. — Но ты помог его уничтожить. Ты мог быть ей семьей. Ты мог быть наставником. Но теперь… если ты снова приблизишься к ней, я уничтожу тебя.

— Попробуй, — говорит он.

Он настолько одержим своим тщеславием, что готов отдать что угодно, пожертвовать кем угодно, лишь бы поддержать собственный образ. Где-то на извилистой дороге жизни перед Беном Уайлдом был выбор. И он сделал не те решения.

Он мог бы иметь Пейдж в своей жизни.

Вместо этого он потерял ее.

— Проверь свою почту, — говорю я ему.

На том конце провода — пауза. Затем я слышу еще один резкий вдох и понимаю, что он изучает отправленные мной подробности.

— Кажется, ты забыл в своих иллюзиях, но у меня есть доступ ко всем документам «Mather & Wilde» за время твоего руководства. Твою финансовую репутацию не назовешь… чистой, верно?

Он тяжело дышит в трубку.

— Но ее акции все равно не принадлежат ей. В завещании сказано: выйти замуж за любовь всей твоей жизни. Я женился на своей прекрасной бывшей жене, чтобы получить свои акции, мой брат поступил так же.

— Эта формулировка в завещании тоньше бумаги, и ты это знаешь.

Его голос становится тихим.

— Пейдж никогда не понимала, чего стоит вести за собой. Ожиданий и давления, необходимости нести нечто большее, чем ты сам. Я не мог позволить этому провалиться. Поэтому я продолжал расширяться. Оно не должно было рухнуть.

— Бен, давай начистоту. Я могу сделать так, что ты будешь выглядеть самым некомпетентным человеком, когда-либо жившим на свете. Ты больше никогда не получишь работу. Тебе не предложат места ни в одном совете директоров. Твое имя станет персоной нон грата в мире моды. Ты знаешь, что я могу это сделать. Я знаю всех, и все знают меня. Какие бы друзья у тебя ни были, они отвернутся от тебя в тот же миг, как я направлю на это всю мощь «Maison Valmont».

На том конце провода воцарилась тишина, но я знаю, он слышит каждое слово.

— Ты построил свою репутацию и семью на наследии, но я позабочусь, чтобы все узнали, кто ты на самом деле, — говорю я. — Твоя безрассудная, женоненавистническая игра против молодой женщины… Как насчет того, чтобы позволить миру судить, кто действительно погубил компанию: ты или Пейдж, хм? Я готов рискнуть.

— Ты не сделаешь этого, — говорит он. — Тебе важна твоя репутация.

Возможно, в другой день. В той жизни, что была до того, как Пейдж ворвалась в мою, с сияющими глазами и острым языком. Но теперь есть вещи поважнее.

Но не для Бена. У него осталась только репутация. Это последнее, за что он цепляется.

— Нет. Мне важна Пейдж.

— Она моя племянница, — говорит Бен.

— Нет. Она моя жена, — рычу я в ответ. — А ты потерял право называть ее семьей. Ты больше никогда не свяжешься с ней, если только она сама не захочет. Бен, я всегда побеждаю. Ты это знаешь. Поэтому ты так долго боролся со мной. Но у тебя больше нет карт в рукаве, а все они теперь у меня. Сдайся, пока не потерял и того немногого, что у тебя осталось.

— Чтоб тебя, — бормочет он. Но голос его слаб и дрожит, и я уже чувствую вкус победы.

— Это не то, что я хочу услышать.

— Ладно, — говорит он. — Ладно, ты победил. Я понял.

— Хорошо. Теперь я разошлю эти документы остальной части моей команды с четкими инструкциями обнародовать все это, если ты снова поднимешь палец.

— Я понял, — выдавливает он сквозь зубы. — Мне жаль мою племянницу, знаешь ли, если ей придется проводить с тобой каждый день.

— О, делаешь вид, что тебе не все равно? Как мило. Прощай, Бен. Мы больше не будем разговаривать.

— Нет, не будем, — бормочет он.

Трубка замолкает. Я откидываюсь в кресле и делаю несколько глубоких вдохов. Черт. Он сказал это, чтобы задеть меня, и все же это ранит. «Мне жаль мою племянницу, если ей придется проводить с тобой каждый день».

Единственное, о чем я могу думать — это Пейдж. Ее лицо сегодня. Она выглядела такой опустошенной.

Это должно отвадить его от нее. Но этого недостаточно, чтобы бороться с призраком в комнате, с чувством вины, сжимающим ребра.

Я никогда в жизни ничего не хотел так сильно, как ее любви.

И нет никаких шансов, что я ее заслуживаю.

Все, чего она хотела — спасти свою компанию. Она никогда не хотела выходить за меня замуж, не хотела мелькать в новостях. Она никогда не хотела ничего из этого.

И она стала мишенью только из-за меня.

Мой отец и я вбили клин в ее отношения с Беном, годами скупая акции «Mather & Wilde». Удар, который я нанес, реализовав эти права через несколько недель после того, как узнал о Бене и моей сестре. Она не оказалась бы в этой ситуации, если бы не я.

Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не прижать ее к себе тогда и не просить прощения. Вместо этого я сделал лучшее, что мог. Я пообещал ей, что она больше никогда не пострадает из-за действий ее дяди.

Когда я выхожу из кабинета, уже почти полночь. Дверь в мою спальню закрыта. Она, должно быть, легла. Я закрываю глаза, представляя, как скольжу под одеяло. Притягиваю ее к себе и говорю, что все решено. Исправлено. Я разобрался с этим для нее.

Но пульсирующая внутри меня вина не позволяет этого.

Есть только одно, что может это заглушить — это боль. Наказание себя за грехи прошлого. Поэтому я вместо этого направляюсь к машине, с учащенным пульсом и едким привкусом вины на языке.