Пари на брак

ГЛАВА 28

Пейдж

Нора, Эмбер и я устраиваемся у бассейна. Все благодаря им, правда. Нора, видимо, позвонила по дружеским связям, и теперь у нас над бассейном висят гирлянды, а на соседнем столе — коктейли. Из портативной колонки играет музыка.

— Я знаю, что это не настоящая свадьба, — говорит Нора, разливая Беллини. — Но это не повод не праздновать.

— Мы любим праздники, — добавляет Эмбер. У нее длинные рыжеватые волосы и широкая улыбка. Младшая сестра Веста, всегда готовая пошутить.

Я смотрю то на одну, то на другую.

— Остальные, кто придет сегодня, думают, что все по-настоящему. Мы должны убедиться, что они так и думают.

— Мы сыграем свою роль, — говорит Нора. С ней все было восхитительно легко, в то время как с ее братом — никогда.

— Я фантастическая актриса, — говорит Эмбер.

Это заставляет меня рассмеяться.

— Спасибо. Это досадно, но завещание, регулирующее мои акции... ну, в нем есть пункт. Я получаю дополнительные десять процентов, когда выхожу замуж за «любовь всей моей жизни».

— Завещания, — со вздохом говорит Нора. — Поэтому мы с Вестом и женимся в этом сентябре.

— Правда?

— Ну, это не единственная причина, — ее щеки розовеют. — Но у него есть похожий пункт в трасте семейного поместья. Так что мы немного ускорили процесс, пока работаем над тем, чтобы отменить его для будущих поколений.

— Поздравляю! — говорю я. Они явно тоже влюблены. Я видела, как он смотрел на нее за ужином.

Ее улыбка становится шире.

— Я думала, что стану первой в семье, кто женится, но потом Раф меня опередил.

— Не беспокойся об этом, — говорю я. — Наша не считается. Ты будешь первой.

Мы заканчиваем приготовления, и с каждой произнесенной шуткой мои нервы успокаиваются. Гости прибывают на лодке. Лилин была так взволнована, когда я упомянула идею девичника Норы, и она, конечно, привезла Сильви, а также несколько других друзей-дизайнеров, которых я встретила за последнюю неделю.

Эмбер умудрилась найти где-то фату и прикрепляет ее к моей голове.

— Идеально, — говорит она.

Я беспокоилась, что не будет общности. Но она есть — все женщины прекрасно ладят. Несколько принесли игры, и мы в итоге вступаем в жаркие споры о традициях девичников.

— Я пыталась ей сказать, — говорит Лилин, глядя на Сильви. — Нам нужно было заказать что-то в форме члена, потому что это такая классика девичника! Мы могли бы сделать торт! Или... или... кексы!

— Я отказалась, — говорит Сильви. Она откинулась на спинку стула, сигарета в левой руке. — Я не приемлю видимые пенисы в моем присутствии. Нет. Они не шикарны, — она выпускает дым в противоположную сторону. — Мне и так приходится иметь дело с невидимыми большую часть дней. На встречах, в общественных местах. Этого достаточно.

— Ты очень смелая, — говорит Нора, улыбаясь Сильви.

— Спасибо, chérie (с фр. «Дорогая»). Я знаю.

— Но, по крайней мере, у нас есть выпивка, а это самое главное для девичника, — говорит Эмбер. — Как насчет десяти вопросов для невесты и шота за каждый неправильный ответ?

— То есть потенциально десять шотов? Я снова буду плавать в фонтане! — говорю я. У меня уже кружится голова, приятным образом, и я получаю больше удовольствия, чем ожидала, в компании женщин, которые все были незнакомками для меня всего несколько недель назад.

Завтра я должна быть идеальной.

Но сегодня я могу быть человеком.

— Ты плавала в фонтане? — спрашивает Нора.

— Есть фотографии? — подхватывает Эмбер.

Лилин почти подскакивает от волнения.

— Вы должны были видеть Рафаэля. Он был в ярости. Это было восхитительно!

Эмбер смеется так сильно, что ей приходится вытирать слезы с глаз. Нора смотрит на меня с выражением, полным такого шока, что я улыбаюсь ей с искренней симпатией.

— Прости. Это считается осквернением? — спрашиваю я ее.

— Нет. Это фонтан, а не могила, — ее лицо медленно расплывается в улыбке. — Вау. У моего брата действительно не было ни малейшего понятия, во что он ввязывается с тобой, да?

Это было максимально близко к тому, чтобы она случайно раскрыла правду перед нашей публикой, но я, кажется, не могу заставить себя беспокоиться об этом. Вместо этого я качаю головой.

— Не думаю, нет.

Мы играем в игры, но, к счастью, мне не приходится отвечать на вопросы о Рафе. Я бы провалила большинство из них, если бы пришлось. В конце концов Лилин засовывает руку в огромную сумку, которую принесла.

— У нас есть кое-что для тебя, — говорит она мне и ставит на стол глянцевую бордовую коробку. Я медленно открываю ее под восхищенные возгласы гостей.

Это комплект нижнего белья.

Он темно-красный и роскошно кружевной. Они ахают и охают, когда я достаю подходящий бюстгальтер и стринги. Под ними — красный халат с кружевными манжетами. Есть также пара чулок до колена с подвязками.

— Это красиво, — говорит Нора. — Халат из шелка?

— Конечно, — говорит Сильви. — Мы и тебе подберем комплект к твоей свадьбе.

Нора улыбается старшей женщине. Конечно. Они знают друг друга годами. Монклеры и их дизайнеры.

— Тебе стоит надеть это, — кричит Эмбер через стол.

— Да, да, ты обязана!

Я оглядываю стол, эту удивительную, разнообразную группу женщин, собравшихся здесь сегодня вечером. Языки и гламур, апероль, шпритцеры и сверкающий бассейн. И выпивка, объединяющая все это.

Мне нравится вкус разврата в воздухе.

— Надевай, надевай!

Я прижимаю коробку к груди.

— Ваше требование услышано. Исполню-ка я его.

Девушки аплодируют, пока я иду к дому. Французские двери распахнуты, и я направляюсь в одну из ванных комнат на первом этаже. Сверху доносится громкая музыка, с которой Раф и его друзья начали вечер.

Не похоже на Баха.

Его друзья тоже пугающие, по-своему. Я искала их в сети ранее. Один из них — герцог. Герцог! Я никогда не думала, что встречу такого. Он кажется самым сдержанным из всех, со светлыми волосами и ледяными глазами.

Алекс — противоположность. Широкая улыбка, рыжеватые волосы и шотландский акцент. Мой небольшой поиск в интернете рассказал мне, что он владеет и управляет крупной виски-компанией. Кажется, с ним легко поладить.

Вест тоже, до определенной степени. Он вежлив и красив, с фамилией, которую я узнала сразу. Его семья — легендарная американская династия.

Конечно, ближайшее окружение Рафа столь же впечатляюще, как и он сам.

В ванной я снимаю свое белое платье и надеваю нежное кружево и длинные чулки. Это шокирующе красивая работа. Я никогда не носила ничего столь изысканного. Я накидываю халат, и он ниспадает вокруг меня, словно плащ.

В зеркале я выгляжу, как кто-то другой. Я никогда не носила роскошное нижнее белье. Я девушка из хлопковых стрингов и бралеттов. Спортивной одежды и лодочных туфель.

Но оно сидит хорошо, и выглядит...

Декадансно.

Непристойно.

Я выхожу из ванной и иду через гостиную, постукивая пальцами в такт музыке. Но я останавливаюсь на кухне.

Раф стоит у стойки. У него под мышкой две бутылки шампанского, он собирался уйти. Но затем он видит меня.

Он замирает. Его взгляд опускается на мое тело, задерживаясь на открытой коже. Точно так же, как вчера, когда я была топлес. Есть сила в том, что один из самых влиятельных людей в мире хочет тебя. Даже если он не признает этого самому себе.

Или мне.

— Веселишься? — спрашиваю я его.

Верхние три пуговицы его рубашки расстегнуты, а волосы слегка взъерошены. На щеках больше румянца, чем обычно. Он выглядит живым, и прекрасным, и красивым.

— Не так весело, как ты, судя по всему. Что на тебе надето? — спрашивает он.

— Это подарок от девушек, — я раздвигаю шелковый халат, давая ему взглянуть на стринги и кружевные чулки. — Нравится?

Он ставит бутылки.

— Ты такое носишь?

— Они заставили меня надеть это, — я провожу рукой по столешнице и делаю несколько шагов ближе. — Ты наслаждаешься своим Бетховеном? Декламируешь латынь с друзьями?

Он медленно качает головой, и эти зеленые глаза вспыхивают. Он говорит что-то на перекатывающемся итальянском, чего я не могу понять.

Моя улыбка сходит.

— Прекрати это делать.

— Что делать?

— Я не могу тебя понять.

— Тогда научись, — говорит он, совершенно не раскаивающийся. — Не пей слишком много до завтра.

— Это не то, что ты сказал.

Он приподнимает бровь.

— Разве нет?

Я постукиваю пальцами по мрамору. Под грудиной пульсирует, словно бьется в такт музыке. Я не должна хотеть разговаривать с ним. Не должна хотеть, чтобы он хотел меня. И все же вот я здесь, как мотылек на пламя.

— Надеюсь, завтра ты поцелуешь меня получше. Перед всеми этими людьми.

— Получше? Я прекрасно поцеловал тебя в тот вечер.

— Это было как рукопожатие, — говорю я. — В конце встречи. Это было жалко.

— Жалко, — повторяет он. На его губах изгиб, видна ямочка.

— Да. Ты сдерживался, и я думаю, публика сможет это заметить, — я наклоняю голову и чувствую себя самой могущественной женщиной на свете. — Я думаю, ты боишься, что тебе понравится, если ты поцелуешь меня как следует.

— Это ты подбиваешь меня поцеловать тебя, дорогая, — его взгляд на моем, и сверху доносится приглушенный грохот. Они что, ломают бильярдный стол?

— Это я подбиваю тебя?

— Называть поцелуй мужчины жалким — это вызов, без сомнений, — он делает шаг ближе, и жужжание в моей груди замедляется до пульсации жидкого меда.

— Я не буду касаться тебя, пока не придется, — говорю я.

— Верно. Потому что ты боишься, что тебе понравится, если я поцелую тебя, как настоящую жену, а не фальшивую, — его взгляд опускается, скользя по моим губам.

— Завтра будет смотреть больше ста человек, — говорю я.

— Знаю. Я просматривал список гостей, — в нем есть раскованность, которую я никогда раньше не видела. — Может, ты права. Я не поцеловал тебя как следует в прошлый раз.

— Я только что сказала тебе, что нет.

— Пейдж, — говорит он, и на этот раз его улыбка выглядит кривой, и настоящей, и от этого у меня сжимается желудок. Он почти никогда не использует мое имя. — Ты когда-нибудь заткнешься?

Мои губы приоткрываются.

— Ты груб.

— Ты тоже.

— Только с тобой.

— Забавно, — говорит он, и на этой кухне так мало места, словно стены сговорились держать нас близко. — Со мной то же самое. Словно ты вытаскиваешь из меня худшее.

Его рука поднимается, чтобы откинуть мою голову назад, пальцы скользят под подбородком.

— Возвращаю тебе же, — говорю я. — Все, что я говорю... тебе не помешала бы тренировка.

Его губы снова изгибаются. Он улыбался больше за последние несколько минут, чем за те недели, что я его знаю, и, черт его подери, это сбивает меня с толку.

— Дорогая, если ты думаешь, что я отступлю перед вызовом, ты невнимательна, — он наклоняет голову, его губы всего в дюйме от моих. В голове стоит легкий гул. — Если ты укусишь меня, — бормочет он. — Помни, что я укушу в ответ.

Он целует меня.

Это мягко, тепло и умело, как и в прошлый раз. Но затем его пальцы скользят назад, чтобы обхватить мое лицо, он откидывает мой подбородок, и его рот становится тверже. О, думаю я, пока он целует меня твердыми губами и с ленивой уверенностью. Он неплох в этом.

Хотела бы я, чтобы это было не так.

Но это так. Он целует меня, словно думал об этом. Словно уже знает, что мне нравится. Я нахожу ткань его рубашки, чтобы за что-то держаться. Он на вкус теплый, чистый и с едва уловимым оттенком виски, и гул в моей голове исчез. Тихо, блаженно тихо, и мои большие пальцы касаются тепла его груди.

Той груди, которую я видела в мучительных подробностях. По которой водила руками, покрытыми маслом.

Раф углубляет поцелуй, его язык скользит по моему одним движением, и что-то проваливается у меня под ногами. Он стонет в мои губы и прижимает меня крепче к своему телу.

Словно берет именно то, что хочет.

Дрожь пробегает по моей обнаженной коже. Соски твердеют об его грудь сквозь тонкое кружево бюстгальтера. Я нахожу его нижнюю губу зубами, желая большего, но он отстраняется на дюйм.

— Я сказал, не кусаться, — его голос хриплый, и он снова наклоняет голову, потому что это его не остановит. Конечно, не остановит.

Мы оба с клыками.

— Раф, чувак. Ты пропал... О… — громкий шотландский голос раздается рядом. Раф поднимает голову, но не убирает руки. Его зрачки расширены.

— Я сейчас вернусь, — бросает он через плечо.

Я встречаю взгляд Алекса. Рыжеволосого шотландского друга.

— Не торопитесь, — говорит он нам, ухмыляясь. Он исчезает обратно в коридоре.

Раф проводит большим пальцем по моей щеке и касается им моей губы.

— Посмотри на себя, как хорошо себя ведешь, — говорит он. — Ты почти выдержала до конца.

Я дышу так быстро, что это смущает.

— Теперь мы знаем. Мы можем это сделать перед публикой.

— М-хм. Не так уж жалко.

— Нет, — я отпускаю его рубашку, прежде чем сделать что-то хуже, например, попытаться снова поцеловать его. Не могу доставить ему это удовольствие. — Это было... прилично.

Раф приподнимает бровь. Он все еще тоже меня касается, мерзавец, его пальцы на моей щеке теплые и успокаивающие.

— Ты лжешь.

— Просто потому что я тебя привлекаю, не значит, что ты привлекаешь меня.

Он смотрит вниз на нижнее белье. Я на мгновение думаю, что он хочет запротестовать или велеть мне закрыть халат.

Вместо этого он просто проводит пальцами под моим подбородком и отступает на шаг.

— Лгунья, — повторяет он и зажимает бутылки шампанского под мышкой. Он исчезает в коридоре, а я остаюсь — с болью внутри и умом, охваченным огнем.