Пари на брак

ГЛАВА 1

Пейдж

Заключить сделку с дьяволом оказалось на удивление просто.

После моего письма наши юристы с головокружительной скоростью утрясли детали, контракт и брачное соглашение. У нас обоих был стимул действовать быстро.

Не знаю, почему я думала, что это принесет хоть какое-то облегчение. Возможно, это гордыня. И, определенно, здоровая доза отчаяния — того самого, когда тебя загнали в угол, и единственная рука, которую можно ухватить, принадлежит человеку, который и сделал так, чтобы у тебя не осталось другого выхода.

Рафаэль Монклер.

Что касается дьяволов, то он идеально соответствует образу. По крайней мере, на тех фотографиях, что я видела: темноволосый, со смуглой кожей, воплощение непринужденной элегантности и богатства. Но во взгляде, даже на снимках это заметно, есть стальной блеск. Словно он размышляет о том, как раздавить твою компанию каблуком своего ботинка и забрать всю прибыль.

И сегодня я встречу его впервые.

У алтаря.

— Ты уверена в этом? — спрашивает моя подруга Эми. Она сидит на стуле в маленькой комнатке, которую нам выделили в здании суда, ее рыжеватые волосы волнами рассыпались по плечам. На ней сиреневое платье.

Платье подружки невесты.

Мы шутили об этом вчера вечером, засев в гостиничном номере и готовясь к сегодняшнему дню. На мне белое платье, которое заканчивается чуть выше колен. Невеста ведь должна быть в белом.

— Я уверена, — говорю я. Это ложь, но Эми кивает, словно слышит в моих словах твердую решимость. Я благодарна этой лжи.

— Просто… Пейдж, ты даже не видела его. Не обязательно делать все так стремительно.

— Это необходимо. У нас нет времени на промедление.

— Ты могла бы дать себе неделю. Договориться об ужине, ланче — о чем угодно. Вдруг в жизни он окажется ужасным?

— Наверное, так и есть. Но это не имеет значения, — я протягиваю руку к сережкам: золотым обручам с жемчугом, которые мама подарила мне на выпускной. Мои руки не дрожат, когда я надеваю их. С каждым днем мой дядя все глубже загоняет нашу семейную компанию в долги. Он сам сказал мне, что это его план.

Лучше я сама ее разрушу, чем позволю ему завладеть ею. Если мы обрушим акции, доля Монклера обесценится. Он продаст ее.

Но мой дядя — единственная причина, по которой Рафаэль вообще смог загнать нас в угол. Из-за него мы были вынуждены годами распродавать акции, которые Раф Монклер скупал через анонимные трасты, пока в конце концов не получил контроль над компанией изнутри.

Он — лис, но это Бен впустил его в курятник.

— Если он окажется ужасным, — говорит Эми. — Я поеду с тобой. Я буду рядом каждый день, пока ты будешь замужем за ним. Стану твоим живым щитом.

Я опускаю взгляд на свои руки, опирающиеся о край столика. Мы уже давно не были настолько близки, чтобы говорить о подобном. Она — моя лучшая подруга, но живет в Бостоне с мужем и полуторагодовалым ребенком, у нее своя жизнь.

Мы больше не соседки по комнате в колледже. Как и у многих людей в моей жизни, ее путь разошелся с моим, и я осталась стоять одна.

— Спасибо, — говорю я ей. — Уверена, твоему мужу понравится летать с нами завтра.

— Отпуск в Европе? Возможно, да, — Эми встает со стула и подходит ко мне сзади. Я смотрю на нас в зеркало. — Ты прекрасна.

Делаю глубокий вдох. Мои светлые волосы собраны в низкий хвост, на губах — насыщенная красная помада. Коричневый карандаш подчеркивает мои шоколадные глаза.

Я — жертвенный агнец, но по крайней мере на заклание я иду с достоинством.

Рафаэль Монклер — это воплощение всего, что я презираю в этом бизнесе. У него есть четкая цель, и она заключается только в прибыли, ни в чем другом. История не имеет значения. Мастерство не имеет значения. Он и его семья подобны огромному дракону, поглощающему все эти драгоценные исторические компании, не заботясь о том, кого они ранят или кого уничтожат на своем пути. Из-за него и его семьи небольшие ателье вынуждены закрываться.

Десятилетия опыта, передаваемые в семьях ремесленников из поколения в поколение, теперь обречены на забвение и нищету. Это то, что он делает, и это то, что остается за ним. Хуже того, бренды, которые они приобретают, превращаются в бездушные винтики в механизме гигантского конгломерата, штампующего обесцененную продукцию. Эти изделия продаются по невероятным ценам, основанным исключительно на репутации, которую бренд заработал своими прошлыми достижениями.

Брелок из пластика с логотипом? Его себестоимость ничтожна, а прибыль — колоссальна. Но на самом деле ты продаешь мечту — идею, что кто-то может обладать маленькой частичкой бренда с богатой историей. И вот он делает то же самое.

Но с нашим брендом, с нашей компанией, он этого не сделает.

Я не хочу иметь ничего общего с Рафаэлем Монклером, но этот выбор был сделан не мной. Нравится мне это или нет, финансы нашего бизнеса не выдерживают реалий двадцать первого века. Нашему мастерству и качеству нужна финансовая поддержка, и, хотим мы того или нет, Монклеры могут ее обеспечить.

Но я не позволю нашему семейному делу исчезнуть так просто. Единственный способ гарантировать равномерное распределение акций — принести высшую жертву: Выйти за него замуж.

— Думаешь, мы заставили его ждать достаточно долго? — спрашиваю я.

Эми улыбается мне через зеркало.

— Он определенно боится, что ты могла передумать.

— И хорошо, — я поворачиваюсь к двери. — Если он думает, что наша брачная жизнь будет для него простой, то он даже не представляет, что его ждет.

— Ты страшная женщина, — говорит Эми, следуя за мной по узкому коридору здания суда. — Я собираюсь сохранять свое коронное выражение лица «я тебя ненавижу» на протяжении всей церемонии, просто чтобы ты знала. Это не значит, что я не поддерживаю тебя изо всех сил изнутри.

— Ты тоже бываешь страшной, знаешь ли. Когда захочешь.

— Я тихо-страшная. А ты — по-настоящему.

Мы останавливаемся перед дверью. Я делаю еще один глубокий вдох и протягиваю руку к ручке. Это я попросила пять минут, чтобы привести себя в порядок перед церемонией, а потом задержалась на целых пятнадцать.

Надеюсь, он стоит там, выведенный из равновесия своего отполированного, контролируемого, стратегического ума. Возможно, я и даю ему доступ к семейной компании, но он заплатит за эту привилегию сполна.

Я толкаю дверь.

Комната, которую нам выделили, довольно маленькая. Большие окна закрыты шторами, на полу серый ковер. Внутри всего несколько человек.

Моя юристка стоит слева, прислонившись к деревянному столу. Она даже не села, будто готова к битве, готова ринуться в бой с рассветом. Я ее обожаю, даже если мне не по душе ее гонорар.

Эми — единственная подруга, которой я рассказала о своем решении. Кажется, никто другой не поймет, зачем мне это нужно.

Но никто не любит «Mather & Wilde» так, как люблю ее я. Никто не понимает, каково это — видеть, как мой дядя принимает одни неверные решения за другими после смерти моих родителей. Наблюдать, как наши сотрудники теряют надежду, а прибыль тает.

Другая сторона комнаты оживленнее. Трое вместо одного. Там строго одетая женщина, с первого взгляда кричащая «юрист», и рядом с ней — темноволосый мужчина примерно моего возраста со шрамом над правой бровью.

Но мой взгляд приковывает человек между ними.

Я мгновенно узнаю его по фотографиям в сети. Он выше, чем я ожидала — почти на голову, а я не низкого роста.

Он слушает, что говорит его юрист, и я вижу только его профиль.

Его густые черные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб. Нижняя часть лица покрыта легкой щетиной. На нем черный костюм, несмотря на летнюю жару.

Он кивает, а затем медленно обводит комнату прищуренным взглядом. Словно ищет кого-то.

Меня.

Я вхожу в комнату и прохожу по ковровому покрытию. Его взгляд падает на меня и сужается в узнавании. Затем он медленно скользит вниз по моей фигуре — откровенная оценка.

Это настолько бесцеремонно, что у меня стискиваются зубы.

Это тот самый человек, который славится беспощадным стремлением к совершенству. Тот, кто требует от своих сотрудников только самого лучшего, кто унаследовал королевство роскоши и превратил его в империю.

— Пейдж, — произносит он. Его голос низкий.

— Рафаэль, — мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом, и я ненавижу его и за это тоже.

— Ты опоздала, — говорит он.

Я приподнимаю бровь.

— О, простите. Вы что, спешите?

Он поворачивается к сотруднику суда, словно я не говорила.

— Давайте покончим с этим.

— Очень романтично, — комментирую я.

Он скользит суженным взглядом по мне, и в нем нет ни капли улыбки. От этого у меня дергается уголок губ. О, этот мужчина доставит мне столько удовольствия.

В его речи нет и намека на иностранный акцент. И с чего бы ему быть? Я была глупа, ожидая этого. Он наполовину швейцарец, вырос в основном в Европе, но его мать — американка. По крайней мере, согласно информации, которую я нашла о нем в сети, одержимо читая статью за статьей.

Сотрудница суда с квадратными очками смотрит на нас по очереди. Ей на вид лет сорок пять, возможно, под пятьдесят. Она, без сомнения, догадывается, что этот брак не по любви.

Церемония короткая. Никаких клятв. Никакой музыки. Только напряженная тишина между людьми в комнате, которые недолюбливают друг друга, и звук моего собственного дыхания, мой стук сердца, отдающийся в ушах.

Я связана с ним. Ради компании у нас строгая оговорка о разводе. Тот, кто инициирует развод… теряет свои акции в пользу другого.

Это была бы полная капитуляция.

Я бы не стала возражать, если бы он развелся со мной. Я потеряла бы огромные финансовые возможности «Maison Valmont», но компания стала бы полностью моей. Никакого мужчины, диктующего мои действия. Это мой план Б. Довести его до развода, если понадобится.

Раф подписывает документ первым — быстрыми, отработанными движениями. Буква «R», а затем резкая, размашистая «M». Должно быть, он часто подписывает документы, используя свою фамилию, как меч.

Я ставлю свою подпись рядом с его.

Моя рука слегка дрожит, когда я прикладываю ее к бумаге. Пейдж Уайлд. Я пишу медленнее, чем обычно, и стараюсь, чтобы каждая буква была безупречной. В конце своей фамилии я вывожу крошечное сердечко.

Я никогда не делала этого раньше. Но я знаю, что он наблюдает, и надеюсь, что все это его раздражает. Мое опоздание, моя медлительность. Когда я выпрямляюсь, моя подпись выглядит безупречно рядом с его небрежным почерком.

Сотрудница суда переводит взгляд с документа на нас, стоящих перед ней.

— Объявляю вас мужем и женой, — она смотрит на Рафа. — Теперь вы можете поцеловать невесту.

— Нет, не можете, — произношу я одновременно с тем, как Раф бормочет:

— Нет, спасибо.

Позади нас раздается приглушенный смешок. Раф протягивает руку к свидетельству о браке и изучает его холодным взглядом.

— Готово, — говорит он.

Нет, думаю я. Мы только начали.