Перерождённый боярин. Наследник запретного рода

Серия 10: Запретный архив: фрагменты правды о Падении

После инцидента на охоте двор для Еремея превратился в минное поле. Всеволод избегал прямых столкновений, но его ненависть была ощутима, как запах гари. Лука, сын советника, теперь открыто наблюдал за ним — его тёмный, невидящий взгляд скользил по Еремею, словно пытаясь снять мерку для будущего савана. Но именно эта ненависть и подозрительность стали неожиданным ключом.

Однажды, пробираясь по дальним, пыльным коридорам службного крыла (где он пытался найти старую карту местности для Григория), Еремей стал невольным свидетелем разговора. За полуприкрытой дверью кабинета отца Луки, советника Игнатия, звучали голоса: льстивый, подобострастный голос самого Игнатия и холодный, металлический — незнакомый ему.

«…отчёт о проверке северных архивов, ваше преосвященство. Ещё один ящик с еретическими текстами изъят. Всё сожжено, как и предписано уставом «Серебряного Пути»».

«И ничего о… уцелевших? О возможных следах?» — спросил холодный голос.

«Увы, только сказки да старые басни. Но… есть слух. Одна старая ключница, Марфа, когда-то служившая в… том доме. Она давно в слабоумии, но иногда бормочет о «подземной книге, что плачет кровавыми чернилами». Бред старухи, конечно».

«Ничего не «кончено», Игнатий. Любая искра может разжечь пламя. Найти эту Марфу. И узнать о «подземной книге». Если это что-то из архива Светоносных… её нужно уничтожить. И всех, кто о ней знает».

Еремей замер, прижавшись к стене. Сердце колотилось как молот. Подземная книга. Кровавые чернила. Это не могло быть совпадением.

Найти Марфу оказалось проще, чем думалось. Она доживала свой век в богадельне при одном из дальних монастырских подворий на окраине города. Её считали юродивой, и мало кто обращал на неё внимание. Для Еремея же, с его умением слушать и добывать информацию через «лесные истории», она стала целью.

Под предлогом подаяния от княжеского двора он пробрался к ней. Старуха сидела у печи, качалась и что-то бормотала. Её глаза были мутными, но когда Еремей осторожно, по-стариковски, спросил: «Бабушка, а где тут у вас подземелье с книгами?», она вздрогнула и уставилась на него. Взгляд её на миг прояснился, стал острым и полным боли.

«Книга… она живая. Она помнит. Они её хотели сжечь, но она спряталась. В каменных кишках. Под часовней… где лик Спаса смотрит на запад. Там, где земля стонет под полом…» — и она затянула старинную, забытую песню-плач, в которой мелькали слова «светоносный», «зарок», «печать».

Это была не связная информация. Это была карта, нарисованная бредом и памятью. Но для Еремея, с его знанием о родовой часовне из обрывков воспоминаний, этого было достаточно. Часовня с ликом Спаса на запад — такая была в их родовой усадьбе. А «каменные кишки»… возможно, крипта, подвал.

Усадьба Светоносных лежала в трёх днях пути, в заброшенном, конфискованном и, по слухам, проклятом месте. Григорий, узнав о плане, сначала пришёл в ярость, потом в ужас, но, увидев непоколебимую решимость в глазах Еремея, сдался.

— Безумие. Но… возможно, единственный шанс понять, с чем мы сражаемся. Иди. Но если что — беги. Твоя жизнь дороже любой книги.

Под видом сбора редких трав (его официальная легенда стала идеальным прикрытием) Еремей отправился в путь. Добравшись до места, он увидел печальное зрелище: обгорелые стены, заросшие бурьяном дворы, почерневший остов часовни с провалившейся крышей. Сердце сжалось от тоски, не его собственной, а той, что исходила от самого места — эха трагедии.

Ночью, при свете рожка, он пробрался в часовню. Пол был выстлан тяжёлыми плитами. «Где земля стонет…» Он стал простукивать их. И одна, у самого основания ниши с едва угадывающимся ликом Спаса (действительно смотревшим на запад), отозвалась глухим, пустым звуком.

Плита была тяжёлой, но не приваренной намертво. Используя рычаг из обломка балки и применив толику силы, чтобы ослабить грунт вокруг (микроприменение дара, едва заметное), он сдвинул её. Под ней зияла чёрная дыра и каменные ступени, уходящие вниз.

Воздух в подземелье был сухим и стоячим, пахнущим старым камнем, пылью и… чем-то ещё. Медью? Миррой? Спустившись, Еремей поднял светильник и ахнул.

Это была не просто комната. Это был склеп знаний. Небольшое помещение со сводчатым потолком было уставлено по стенам каменными ящиками-нишами. Большинство из них были пусты, с опалёнными краями — видимо, что-то успели вытащить и сжечь. Но в дальнем углу, за каменным пустым саркофагом (кенотафом?), стоял одинокий ларец из тёмного, почти чёрного дерева, окованный тусклым серебром.

На его крышке был вырезан тот же символ, что и на его печати — стилизованное пламя-птица. Он потянулся к нему, и в момент прикосновения печать на его руке вспыхнула тёплым, ровным светом. Замок на ларце тихо щёлкнул и отскочил сам собой.

Внутри, на бархатной подкладке, цвета которого уже нельзя было разобрать, лежала одна-единственная книга. Её обложка была из странной, тонкой, похожей на кожу, но не кожу, материи. На ней не было ни названия, ни букв. Но когда Еремей открыл её, дыхание у него захватило.

Страницы были исписаны. Но не чернилами. Знаки, буквы, схемы и карты светились мягким багровым светом, будто написанные фосфором или… самой кровью. И свет этот пульсировал, слабо, в такт его собственному сердцебиению. Это был не текст в обычном понимании. Это была родовая летопись, запечатлённая силой и памятью крови.

Он не мог прочесть всё — информация была слишком плотной, слишком насыщенной образами и ощущениями, а не словами. Но фрагменты вонзались в сознание, как осколки:

Образ:

Карта Равновесия — не схема, а живое, дышащее переплетение светлых и тёмных нитей, где точка их баланса отмечена печатью его рода.

Воспоминание:

Лицо его отца, Мирослава, не в момент смерти, а в момент принятия решения. Он стоял в этом самом склепе и что-то говорил… нет,

мыслил

в книгу: «…нельзя допустить, чтобы Договор стал оружием. Он должен остаться щитом. Если падём мы — пусть знание уснёт, пока не придёт тот, кто сможет нести его без жажды власти…»

Документ:

Не указ, а частное письмо, начертанное тем же светящимся следом. Автор — некто из «Серебряного Пути», обращающийся к Великому Князю: «…род Светоносных — пробка в бутылке с джинном Хаоса. Убрав их, мы не просто устраним еретиков. Мы получим контроль над самой осью Равновесия. Их печать — ключ. Найди его, и порядок,

наш порядок

, станет абсолютным…»

Предупреждение:

И последнее, самое яркое. Образ самого ларца, запечатанного. И голос, похожий на голос отца, но наложенный на голос Наставника: «Кто откроет сие — примет бремя. Не только мести. Бремя

понимания

Ибо враг — не просто злодей. Он — искривлённое зеркало Порядка, уверовавшее, что оно и есть единственная истина. Сражаться с ним силой его же оружия — значит стать им. Ищи иной путь. Путь доместика. Не сломай их систему — сделай её ненужной.»

Еремей закрыл книгу, чувствуя, как голова раскалывается от переполняющей её информации. Это было не просто оправдание рода. Это была разоблачительная хроника. Его род уничтожили не из страха, а из желания узурпировать саму функцию Равновесия, подменив её жёстким, тотальным контролем. Они были не просто жертвами. Они были препятствием на пути к абсолютной власти под маской «порядка».

И главное — он, наследник, должен был не повторить путь отца-воина, а найти новый. «Иной путь».

Он положил книгу обратно в ларец. Она была слишком опасна, чтобы брать с собой. Но он коснулся её страниц, и он запомнил. Не всё, но ключевые образы, карту Равновесия, текст того письма — они впечатались в его память, и взрослого, и родовую.

Печать на его руке горела ровно, уверенно, будто получив подтверждение. Он был не беглым сиротой. Он был наследником миссии. И теперь он понимал её истинный масштаб.

Перед уходом он снова запер ларец (замок щёлкнул под его прикосновением) и задвинул плиту. Место должно было казаться нетронутым.

Обратный путь был молчаливым. В его голове бушевали новые знания. Враг был могущественнее, а цель — сложнее, чем он думал. Но теперь у него было не только желание выжить. У него был план. Пусть смутный. Путь доместика. Не сражаться с системой, а построить рядом свою, такую крепкую и справедливую, что старая просто обветшает и рухнет сама.

«Проект «Архив». Получены критические данные. Анализ: противник («Серебряный Путь») действует не из иррациональной ненависти, а из идеологии тотального контроля, видя в Договоре угрозу своей монополии на «порядок». Цель врага: узурпация функций Равновесия. Наша стратегическая ошибка: попытка противостоять как жертва или мститель. Новая парадигма: необходимо стать альтернативным центром силы, предлагающим иную, более жизнеспособную модель баланса (принцип доместика). Следующие шаги: углублённое изучение полученных данных (карта Равновесия), поиск союзников среди тех, кому невыгоден «Серебряный Порядок», и постепенное создание собственной сети влияния, начиная с двора. Конечная цель: не уничтожение врага, а его устаревание.»

Он шёл по лесной тропе, и в его глазах, смотрящих на звёзды сквозь ветви, горел уже не просто огонь выживания. Горел холодный, ясный свет стратега, увидевшего наконец не только поле битвы, но и весь театр военных действий.