Перерождённый боярин. Наследник запретного рода

Серия 1: От офисного планктона к колыбели боярского сына

Артём Калугин тридцать третьего числа отчётного квартала понял, что его жизнь — это белый шум. Не громкий, не драматичный, а монотонный, нудный, как гул системного блока в опенспейсе. Он был идеальным винтиком: вовремя сдавал TPS-отчёты, не спорил с начальником, пил ровно три чашки кофе в день из своей кружки «Не волнуйся, будь счастлив». Его самым большим приключением была борьба с принтером, который жужжал, как разгневанный шершень.

В тот роковой день, когда ливень заливал серый город, а дедлайн висел дамокловым мечом, Артём засиделся допоздна. Последним в офисе. Он сводил цифры в таблице, и ряды плыли перед глазами, превращаясь в бессмысленные узоры. В какой-то момент он откинулся на стуле, закрыл глаза от усталости и подумал с поразительной ясностью: «Я ничего не чувствую. И, кажется, уже давно».

Мысль была такой же плоской, как экран монитора. Без сожаления, без злости. Констатация факта.

Он потянулся к кружке, сделал последний глоток холодной горькой жижи и почувствовал странный спазм — не в сердце, а где-то за грудиной, будто там лопнула невидимая струна. Мир не потемнел. Он просто… отключился. Без вспышки, без боли. Как будто кто-то выдернул штепсель из розетки его существования. Последнее, что он увидел, — это отражение своего бледного, безразличного лица в тёмном экране монитора.

Затем был не сон, а водоворот. Калейдоскоп обрывков, лишённых логики: огонь, крики на непонятном, но странно мелодичном языке, запах хвои и печного дыма, сильные руки, сжимающие его так, что больно, и всепоглощающий, животный ужас. Он был одновременно и наблюдателем, и участником. Он чувствовал леденящий холод ночного ветра на коже, которой у него, Артёма, вроде бы уже не было. Слышал гулкое, частое биение маленького сердца — своего нового сердца.

А потом — тишина. Глухая, убаюкивающая. И чувство невероятной тяжести и слабости. Он не мог пошевелиться, не мог открыть глаза. Его сознание, отточенное на составлении графиков, пыталось анализировать: «Сбой системы. Потеря связи с периферическими устройствами. Запускается аварийный режим…»

И тут его накрыла волна. Не информации. Памяти. Чужих воспоминаний, просочившихся через щели в ещё неокрепшем сознании младенца.

Вспышка: Мужчина с бородой и усталыми, добрыми глазами (Отец?). Его огромная рука осторожно касается щеки.

Вспышка: Женщина с волосами цвета тёмного мёда, её голос — колыбельная, от которой щемит где-то внутри (Мать?). Запах ладана и тёплого хлеба.

Вспышка: Огненные языки, бушующие на фоне ночного неба. Крики. Грохот. Чёрные силуэты на фоне пламени. Всепоглощающий страх.

Вспышка: Бешеная тряска, темнота, тяжёлое дыхание рядом. И тихий, надтреснутый голос, твердящий одно и то же, как мантру: «Жив остался… семя не погибло… живым должен остаться…»

Это был не упорядоченный файл. Это был взрыв. Инстинкты новорождённого, обрывки памяти предыдущего «хозяина» этого тела и холодный, аналитический разум взрослого человека из другого мира смешались в коктейль, от которого его новое, крошечное существо захлестнула паника. Он попытался закричать, но издал только слабый, захлёбывающийся писк.

Сильные, грубые, но бережные руки взяли его на руки.

— Тихо, сокол, тихо… Всё позади. Пока позади.

Артём (он ещё думал о себе так) заставил себя успокоиться. Офисный навык — подавлять эмоции ради дедлайна — сработал и здесь. Он сделал «вдох» (лёгкие жгло) и медленно открыл глаза.

Мир был размытым, как плохо настроенная аналоговая телепередача. Но постепенно картинка фокусировалась. Над ним склонилось лицо. Не отец из видений. Это было суровое, обветренное лицо мужчины лет пятидесяти, с седой щетиной и глубокими морщинами у глаз, в которых светилась дикая смесь горя, ярости и нежности. Мужчина был одет в грубую, пропахшую дымом и потом рубаху. За его спиной проглядывали низкие, тёмные бревенчатые стены, слабый свет исходил от лучины, вставленной в железный светец.

«Где я? Кто это? Что это за „сокол“?» — пронеслось в голове.

— Григорий, — сказал мужчина тихо, будто представляясь. — Друг твоего отца. Твой крёстный теперь, видно. И охранитель.

Он принес что-то к его губам. Тёплое, молочное. Инстинкт пересилил разум. Артём пил, чувствуя, как слабость понемногу отступает, уступая место новому, всепоглощающему чувству — усталости.

Пока он ел, его ум, уже начинавший принимать реальность происходящего, работал на пределе.

Гипотеза № 1: Я умер. Клиническая смерть от переработки. Ирония.

Гипотеза № 2: Это загробная жизнь. Слишком материально. И больно.

Гипотеза № 3: Это… реинкарнация? Переселение души? Такое бывает только в манге и ранобэ…

Видения всплывали снова: чёрные мантии, огонь, лицо женщины с глазами полными слёз и решимости. И её последнее слово, которое он вдруг понял: «ЖИВИ».

«Значит, не сон. Значит, это теперь моя реальность. Дитя. В каком-то средневековье, судя по интерьеру. Родители, похоже, погибли. Я в бегах. У меня есть охранник по имени Григорий. И, кажется, со мной что-то не так — эта память, эти вспышки…»

Он попытался пошевелить рукой. Крошечная, пухлая конечность послушно поднялась перед его лицом. Но на внутренней стороне запястья, едва заметно, будто след от ожога, лежал странный узор. Не родимое пятно. Слишком правильный, похожий на стилизованное пламя или птичий коготь. Он пригляделся — и узор на секунду дрогнул, слабо тлея тусклым алым светом.

Артём (нужно было новое имя, но он отложил это) почувствовал ледяной укол в мозг. Страх. Но не детский. Страх взрослого человека, осознавшего, что он попал в историю, где замешаны магия, политические убийства и где он, беспомощный младенец, является главным призом.

Григорий, заметив его пристальный взгляд на руке, резко накрыл её уголком одеяла.

— Не сейчас, — прошептал он так тихо, что это было почти беззвучно. — Спрячь. Забудь. Пока не время.

Сытость и тепло взяли своё. Сознание начало тонуть в густой, тёплой мгле детского сна. Но перед самым отключением Артём успел сделать последнюю мысленную заметку, привычным жестом, будто ставя точку в отчёте.

«Коллеги, если вы там есть… меня не будет на планёрке. И, кажется, никогда уже не будет. Я умер офисным планктоном по имени Артём Калугин. А проснулся… кем-то другим. С запретным прошлым, охранником-воином и каким-то огненным тавро на руке. Дело принимает крайне невыгодный оборот. Но…»

Он снова увидел внутренним взором лицо женщины — своей новой матери. Её последний взгляд. И безымянное, забытое за годы жизни в кабинке чувство шевельнулось в груди. Не страх. Ответственность. Долг. И дикое, невероятное любопытство.

«…Но это в миллиард раз интереснее, чем сводить баланс. Принимаю вызов. С первой попытки. Начинаю новую жизнь. С чистого листа. Или, вернее, с пепла старой».

И с этой мыслью, странно спокойной и решительной, Артём — будущий боярин, наследник запретного рода — погрузился в сон, посасывая кулачок с таинственным знаком, спрятанным под тряпьём.

Григорий, сидя у постельки, смотрел на спящего младенца. В суровых глазах старый воин увидел не детскую гримаску, а нечто иное: на мгновение расслабленные черты показались ему не по-детски сосредоточенными, даже усталыми. Он перекрестился.

— Принял душу, видно… во всей полноте, — пробормотал он. — Спи, сокол. Завтра начнётся твоя дорога. Длинная и опасная. И научить тебя нужно будет многому. Всему, что знал твой отец. И тому, что знаю я.

За стенами убогой избушки в глухом лесу выл ветер, нашептывая истории о потерянных престолах, пролитой крови и семени, которое не должно было уцелеть. Но оно уцелело. И в нём спали две жизни: одна — только начавшаяся, вторая — прожитая впустую и получившая невероятный второй шанс.

Конец серии 1.