Перерождённый боярин. Наследник запретного рода

Серия 14: Чёрный пиар

Следующее утро в Белограде началось не со звона колоколов, а с шелеста бумаги. По городу, словно осенние листья, разлетелись дешёвые, отпечатанные на плохой бумаге листки. Их подбрасывали в дома, прибивали на ворота, раздавали на рынках. Заголовки кричали:

«ГИЛЬДИЯ ПРИВЛЕКАЕТ ГНЕВ ДУХОВ!»

«“Исследователи” или нарушители покоя? Как чужестранцы гневают предков и насылают мор на скот!»

«ЧЕРНОТОПЬЕ ПРОСЫПАЕТСЯ! Всему виной — копание в запретных местах!»

Текст был написан просто, грубо, с обилием восклицательных знаков. В нём не было прямых обвинений в разбое — только намёки, страшилки и псевдонародная мудрость. Сообщалось о падеже скота в деревнях возле Холодного Яра (бездоказательно, но убедительно), о бесплодности женщин, о странных снах у стариков — и всё это связывалось с «приходом учёных людей, которые не чтут местных обычаев, роют землю и будят то, что спало тысячу лет».

Это была идеальная атака. Не на имущество, не на законы — на репутацию. На самое сердце общественного доверия.

К полудню к Подворью начала стекаться толпа. Сначала просто зеваки, потом — подстрекаемые подосланными крикунами. Послышались первые выкрики: «Вон из нашего города!», «Отродье!», «Верните нам покой!».

Григорий приказал запереть ворота и не показываться на стенах с оружием — это только разожгло бы страсти. Но когда в ворота полетел первый камень, а затем горящая головня, стало ясно: это не просто стихийный митинг. Кто-то умело направлял гнев.

Ситуацию спасла Кира. Она примчалась не с отцовской стражей (это выглядело бы как подавление и сыграло бы на руку провокаторам), а с десятком своих верных людей в простой одежде. Они смешались с толпой, вычислили заводил — двух дюжих парней с характерными «лесными» татуировками (признак людей, связанных с лесозаготовками Путяты) — и «убедили» их покинуть площадь, не привлекая внимания. Без своих лидеров толпа быстро растеряла пыл и рассеялась.

Но осадок остался. В городе теперь открыто шептались о «проклятой Гильдии».

Огняна, наблюдая за этим из кузницы, была в бешенстве. Но не том слепом, что мешает думать, а в холодном, сфокусированном.

— Они бьют по тому, чего у нас, по их мнению, нет, — сказала она Григорию. — По связям с народом. Пониманию его языка. У нас есть факты, а они льют помои. Значит, нужно бить тем же. Но чище. И громче.

Вечером того же дня по Белограду начали ходить новые истории. Их рассказывали в банях, в трактирах, у колодцев. Истории не на листках, а из уст в уста. Их распространяли «вольные», которых наняла (за еду и небольшие деньги) Кира через свою сеть, и некоторые гильдейцы, умевшие говорить просто.

История о том, как гильдейский травник спас ребёнка в соседней слободке от лихорадки, когда все знахари опустили руки.

История о том, как «учёные люди» предупредили деревню у реки о возможном оползне (используя данные Арины о геологии), и全村 успела уйти перед тем, как часть берега рухнула.

И главное — история о «странной болезни», которая случается с теми, кто работает на секретных лесных вырубках боярина Путяты: у них слезятся глаза, слабеют руки, а потом они исчезают. И о том, что Гильдия как раз эту болезнь и изучает, чтобы найти лекарство.

Это была тонкая игра. Не оправдания («мы не виноваты»), а контр-нарратив («мы помогаем, а ваши настоящие враги — те, кто калечит вашу землю и скрывает правду»). Правда, приправленная щепоткой слуха.

Кульминацией стал «несанкционированный» спектакль у стен Княжеского дворца. Бродячий кукольник (ещё один «вольный», облагодетельствованный Гильдией в прошлом) разыграл сценку. Глуповатый, толстый «Боярин-Обжора» (никого не напоминающий, конечно) пытался съесть весь пирог сам, а когда к нему подползала «Плесень Синеглазая», он совал пирог соседу, крича: «Это он испортил! Он копал!». А скромный «Лекарь-Книжник» пытался плесень изучить и вылечить пирог. Зрители смеялись, тыкали пальцами в кукол, и аллегория была понятна даже ребёнку.

Стража, подосланная Путятой, попыталась разогнать представление, но тут вмешалась личная охрана княжны Евпраксии, «случайно» оказавшаяся рядом. Они заявили, что «народное творчество под защитой княжеской милости», если в нём нет прямого оскорбления. Кукольник доиграл спектакль под одобрительный гул толпы.

Чёрный пиар Путяты дал обратный эффект. Он не сломал Гильдию, а заставил её найти голос. Он не отвратил от них народ, а создал почву для контрпропаганды. Но Григорий и Огняна понимали: эта шумная битва за умы была отвлекающим манёвром.

Пока все следили за листками и куклами, из города под покровом ночи вышло три закрытых повозки под усиленной охраной людей в плащах без опознавательных знаков. Степан, следивший за ними, сообщил: повозки направились не к верфи Басманова, а на юг, в сторону княжеских охотничьих угодий и… небольшого, но укреплённого монастыря, известного своей лояльностью Путяте.

— Они что-то перевозят, — сказал Степан. — Или кого-то. Что-то, что нельзя держать на верфи или во дворце. Что-то, что требует тишины, уединения и охраны извне.

Битва за публичное мнение была важна. Но настоящая война шла в тишине. И пока Гильдия отбивалась от грязи словами и куклами, противник перебрасывал тяжёлые фигуры на новую позицию. «Нарушители спокойствия» отчаянно пытались понять, какое спокойствие, на самом деле, пытался нарушить их враг, и что именно он теперь прятал за стенами монастыря.