Перерождённый боярин. Наследник запретного рода

Серия 9: Улицы помнят всё

Пока Арина вела свою изящную и опасную игру в архивах, Степан превратился в призрак. Его не было на Подворье в часы отчётов, он исчезал в лабиринтах белокаменного посада и возвращался лишь под утро, пахнущий дымом, дешёвым хлебом и чужими разговорами. Григорий не спрашивал. Он видел в его глазах ту же стальную решимость, что и у Огняны, и у Еремея, только отточенную в уличных драках и пограничных стычках. Степан был их тенью и их кулаком там, где дипломатия и чертежи были бессильны.

Цель его была проста: найти брата Григория и докопаться до правды о «лесорубах» Путяты. И делать это так, чтобы ни одна официальная стража, ни один агент Басманова не почуяли следа.

Он начал с того, с чего начинают все поиски в городе, который не доверяет властям: с «Вольных». Это было не братство, не гильдия. Скорее, состояние души и необходимость. Нищие, бродячие торговцы, потерпевшие кораблекрушение моряки, беглые ученики — все те, кто жил в щелях между мирами. Их язык был языком меловых меток на стенах, особым свистом, передачей сплетен через три руки.

Степан знал этот язык с детства, проведённого в порту. Он вышел на Бычьего Глаза — одноногого старика, торгующего жареными каштанами у Старого моста. Глаз был «узлом» в сети городских слухов. Разговор вёлся намёками, за кружкой кислого вина.

— Слышал, рыбацкие тони на северном завороте реки стали неспокойны, — начал Степан, глядя на огонь жаровни. — Рыба ушла. Люди тоже.

Бычий Глаз хмыкнул, переворачивая каштаны.

— Рыбе не нравится, когда в её доме начинают хоронить не её. Да ещё и не по-христиански.

— Кто хоронит?

— Те, у кого сапоги чистые, а совести нету. Лес возят, но не строить. Брёвна, от которых потом ни щепы, ни опилок. Как сквозь землю.

Это было первое подтверждение: лес Путяты куда-то исчезал, не поступая на рынок. И кто-то «не по-христиански» хоронил на берегу.

На следующую ночь, уже через другого «вольного» — девчонку-воришку по кличке Ласточка, — Степан получил новый ключ. Ласточка видела, как на прошлой неделе от лесной пристани отчалила не гружёная баржа, а лёгкая, быстрая лодка. В ней был один пассажир, с виду рыбак, но его руки, по словам Ласточки, «не были в соляных трещинах, а ногти обрезаны, как у писаря». Лодку вели не вниз по течению, а вверх, к мельничным запрудам и старым, заброшенным портовым тоннелям.

Именно там, среди затопленных подвалов и обвалившихся сводов, Степан нашёл след. Вернее, его нашёл для него старый водонос, «Вольный», промышлявший сбором трюфелей в сырых подземельях. В одном из тоннелей, куда не заглядывали даже крысы, он нашёл лоскут дорогой, но изодранной ткани — такую же, как нашли у вентиляции после саботажа в кузнице. И следы волочения.

Путь вёл к старой усыпальнице за городской чертой, давно разграбленной и считавшейся проклятой. Степан пошёл туда не один. Он взял с собой двух самых верных и незаметных гильдейцев и, что важнее, сумел через Ласточку передать весть Совине — той самой женщине из «Вольных», что прислала первую табличку.

Ночью у развалин часовни их ждала засада. Но не на них. Четверо крепких парней с дубинами и воровскими «зацепами» сторожили саму Сову, которую выследили, пока она пыталась пробраться к усыпальнице. Это были не солдаты Путяты, а городские головорезы, нанятые Басмановым.

Тихая, стремительная резня в темноте длилась меньше минуты. Степан и его люди действовали без шума, используя дубинки с свинцовыми набалдашниками и отточенные до бритвенной остроты ножи для обрезки пергамента. Головорезы были не готовы к такой профессиональной, безэмоциональной жестокости.

Сова, худая, измождённая женщина с горящими глазами, привела их внутрь. За обвалившимся алтарём был спрятан вход в подземный склеп. Там, в сыром полумраке, горела одна-единственная масляная лампа. На каменном полу лежал, прикованный цепью к стене, брат Григория — Игнат. Он был жив, но избит и в сильной лихорадке. Рядом с ним, на грубой деревянной подставке, лежали неожиданные вещи: несколько толстых гроссбухов в кожаных переплётах и пачка писем.

— Он не просто рыбак, — прошептала Сова. — Он был счетоводом на лесной пристани Путяты. Увидел, что в книгах двойная бухгалтерия. Одна — для князя, другая — для настоящих объёмов вырубки и… для грузов, которые сплавляли вместе с лесом. Он попытался скопировать настоящие книги. Его схватили. Думали убить сразу, но он спрятал оригиналы. Его держат здесь как ключ.

Степан быстро осмотрел книги. Это была подробная отчётность. Куда и в каком количестве шёл корабельный лес. И отдельной графой — «спецгрузы»: бочки с синей глиной, помеченные знаком «Яд. Для утилизации». Но пункт назначения для этих бочек был один — частная верфь в устье реки, принадлежащая через подставных лиц тому же Басманову.

— Они не строят корабли из этого леса, — пробормотал Степан, листая страницы. — Они строить что-то для перевозки этой глины. И Игнат — не только свидетель. Он — живое доказательство подлога.

Они вынесли Игната и книги. Степан оставил Сове мешочек с серебром и простые слова:

— Улицы видели. Улицы запомнили. Вы — наши глаза. Больше глаз у нас нет.

Теперь у них были не просто догадки. У них был ключ к бухгалтерии Путяты и живой свидетель. Но они также убили людей Басманова. Война из тихой превращалась в горячую. И Степан понимал: пока они будут искать правду в архивах и на улицах, враг уже, возможно, строил на их землях нечто, способное унести не одну жизнь, а целые селения. Глина из «Слёз Лилит» плыла по реке. И остановить её нужно было до того, как она достигнет моря.