Перерождённый боярин. Наследник запретного рода

Серия 23: Побег в прошлое

Пока в Белограде разбирались с последствиями налёта на монастырь, Арина заперлась в архиве с обрывком клятвы князя Всеслава и всеми документами, что удалось собрать о «Спящем». Ответа на главный вопрос — как остановить пробуждение — в них не было. Было лишь одно имя, повторявшееся в старинных хрониках как место, где «хранились скрижали Завета с Землёй»: Цитадель Семи Ветров.

Развалины этой крепости, построенной ещё первыми поселенцами, лежали далеко на севере, за Чернотопьем, в диких, непроходимых предгорьях. Добраться туда считалось безумием. Но именно там, по легендам, первые князья и жрецы договорились с силами земли и установили первые печати.

Добраться туда было невозможно. Но Еремею, запертому в крипте с пробуждающимся кошмаром, это было нужно. Сильвестр запретил гильдейцам появляться в Чернотопье. Нужен был кто-то, кого не связывал приказ. Кто-то, кто мог бы проскользнуть через кордоны Путяты и донести до Еремея надежду.

Вызвался не Степан и не кто-то из гильдейских стражников. Вызвался Гавриил, учёный-догматик. Все смотрели на него с недоверием.

— Вы ненавидите наши методы, — напомнила ему Арина. — Зачем вам это?

— Я ненавижу беспорядок, — холодно ответил старик. — То, что происходит в Чернотопье, — апогей беспорядка. Древние законы нарушены, природа восстала. Кто, как не хранитель старейших знаний Коллегии, должен восстановить утраченный порядок? Кроме того, — его губы искривились в подобие улыбки, — Путята будет искать гильдейцев, воинов, шпионов. Кто обратит внимание на старого, полуслепого учёного, который забрёл в болота в поисках редких мхов для своего гербария?

В его словах был злой смысл. Это был его шанс. Шанс доказать, что истинное знание — не в дерзких экспедициях, а в пыльных фолиантах, и что он, Гавриил, может сделать то, чего не смогла вся Гильдия: найти Истину в прошлом.

С ним решили отправить Ласточку. Девчонка знала каждый куст на подступах к болотам, могла пройти, где не пройдёт взрослый, и была для Гавриила идеальным прикрытием — «внучкой, помогающей деду».

Их путь был пыткой. Гавриил, никогда не покидавший стен библиотеки, тонул в трясине, царапался о колючки, кашлял от болотных испарений. Ласточка тащила его за собой, как неповоротливый груз, ругаясь на него самыми отборными уличными словами. Но именно его вид — беспомощного, жалкого старика — несколько раз спасал их. Патрули Путяты, натыкаясь на них, отмахивались: «Ещё один учёный червь ползёт на свою погибель».

Гавриил не жаловался. Он вёл дневник, зарисовывал растения (искренне увлёкшись), а по ночам, у костра, шептал Ласточке обрывки легенд о Цитадели.

— Говорят, её стены сложены не из камня, а из окаменевшего света первых звёзд, что видели договор. Говорят, внутри нет ни дверей, ни лестниц — только отражения того, что ищешь в своей душе.

Ласточка слушала, широко раскрыв глаза. Для неё, выросшей в грязи и борьбе за выживание, это была сказка. И ради этой сказки она тащила старика вперёд.

Они нашли Цитадель. Вернее, то, что от неё осталось: несколько циклопических каменных глыб, вросших в скалу, напоминавших гигантские, поломанные зубы. Ни дверей, ни окон. Лишь ветер выл в щелях между камнями, создавая жутковатую, протяжную музыку — те самые «Семь Ветров».

Гавриил, обессиленный, опустился на землю. Казалось, это конец. Но Ласточка, облазив все камни, нашла не щель, а… отражение. На абсолютно гладкой поверхности одной из глыб, когда солнце падало под определённым углом, проступал контур арки. Не дверь. Тень двери.

— Нужно… не войти, — прошептал Гавриил, глядя на свои дрожащие, испачканные землёй руки. — Нужно… вспомнить. Или понять. Цитадель — не место. Это состояние.

Он закрыл глаза. Отбросил всё: гордость, обиду на Гильдию, страх. Остался лишь голый, жадный до истины ум учёного. Он начал нараспев читать строки из клятвы Всеслава, обрывки манускриптов, даже те безумные записи «Серебряного Пути», что ему удалось сохранить.

И камень ответил. Не гулом и не светом. В его разуме, как на чистом пергаменте, начали проступать образы. Не слова, а схемы. Грандиозная, многослойная диаграмма, показывающая не крипту, а всю систему: «Спящий» (ядро нестабильной энергии), «Печать Семи Колонн» (стабилизирующий резонатор), «Слёзы Лилит» (побочная утечка), и… «Путь Умиротворения» — способ не усилить печать, а перенаправить энергию ядра, превратив её из разрушительной в рассеянную, безопасную.

Это было не магическое знание. Это была инструкция. Инженерный чертёж невероятной сложности, понятный лишь тому, кто мыслит категориями энергий, резонансов и структур.

Гавриил очнулся. Он лежал на камнях, а Ласточка трясла его за плечо. В его глазах горел новый, незнакомый ей огонь — не злобы, а озарения.

— Я понял, — хрипел он. — Я всё понял. Нужно не чинить колонны. Нужно изменить частоту кристалла-сердца. Для этого нужен… обратный резонанс. Волна, идущая извне. Её можно создать, если… — он замолчал, осознав ужасную простоту решения. — Если обрушить свод крипты в определённых точках. Это вызовет контр вибрацию. Это… похоронит всё внутри, включая Еремея, но усыпит «Спящего» на тысячу лет.

Он посмотрел на Ласточку.

— Ты должна донести это до них. До Гильдии. Скажи им… скажи Арине: «Не спасать. Жертвовать. Чтобы спасти всё остальное».

Ласточка, сжав его холодную руку, кивнула. Она не понимала половины слов. Но поняла главное: старик нашёл ответ, и этот ответ был страшнее любого вопроса.

Гавриил остался у камней, слишком слабый, чтобы идти дальше. Он смотрел, как фигурка Ласточки скрывается в чащобе, унося в город весть, которая делала его — занудного, ненавистного архивиста — самым важным человеком в княжестве. Он спас знание. А применять его предстояло другим. Его побег в прошлое увенчался успехом. Но цена этого успеха, как он теперь понимал, будет ужасна. И первым платить по счёту придётся тому, кого он презирал больше всех — Еремею-доместику.